О ВЛИЯНИИ СОБЫТИЙ НА НАШ ЯЗЫК

30.12.14-20_default

Укропы» против «колорадов»

Тема с доктором филологических наук Гасаном Гусейновым

Текст: Валерий Выжутович

Лингвисты подвели итоги конкурса «Слово года-2014». Слова и фразы «состязались» в четырех номинациях: «Слово года«, «Выражение и фраза года», «Антиязык» и «Неологизм года».

Как и следовало ожидать, словарь-2014 сформировали события, так или иначе связанные с Украиной.

В номинации «Слово года» с большим отрывом победил «крымнаш». В номинации «Выражение и фраза года» абсолютным лидером стали «вежливые люди», а в номинации «Неологизм года» первенство завоевал «банный день» (это когда пользователи «Фейсбука» банят тех, с кем не желают больше общаться в Сети). Претенденты же на победу в номинации «Антиязык» оказались столь же многочисленны, сколь и отвратительны: «укропы», «ватники», «колорады», «пиндосы»…

Доверие и толерантность говорят на своем языке, вражда и ненависть — на своем. Кто исповедует первое, те воздерживаются от раздачи кому бы то ни было оскорбительных прозвищ. Кто в плену у второго, те… не выбирают слов и выражений? Еще как выбирают!

Обсудим тему с доктором филологических наук, профессором НИУ «Высшая школа экономики» Гасаном Гусейновым.

«В Донбассе» или «на Донбассе»?

Начнем с безобидного. Откуда взялось «на Донбассе» вместо «в Донбассе»? Это что, самопровозглашенная речевая норма в придачу к основному? Тоже какое-то ополчение против устоев, в данном случае лексических?

— На самом деле эти «в» и «на» в реальном живом русском языке употребляются гораздо вариативнее и щедрее, чем это допускает норма. Например, русская норма — это «на Украине», а норма украинского варианта русского регионального языка — это «в Украине». Но если мы возьмем дневники Владимира Ивановича Вернадского, а он был жителем Киева и в свое время министром первого независимого украинского правительства и вместе с тем одним из величайших русских ученых, человеком с образцовым русским языком, то в его дневниках мы находим то «на Украине», то «в Украине». Когда

он имел в виду часть Российской империи, он говорил «на Украине». А когда вел речь об Украине как о государстве, употреблял «в Украине». И таких примеров очень много. Мы говорим «на Дону», «на Волге», подразумевая пребывание в бассейне той или иной реки. В случае с Донбассом — то же самое. Вы скажете «в Донецке» или «в Луганске», но выражение «на Донбассе» возникло не как нарочитый русизм по отношению к этой области. Это просто описание определенного ландшафта. И так не только с русским языком. Существуют, например, региональные варианты английского языка — в Индии свой, в странах Африки свой, в США — свой. Просто нам как носителям русского языка надо привыкать к тому, что литературная норма вообще — удел узкого круга, образованного сословия, тогда как остальные речевые варианты имеют широкое хождение. Другое дело, что российские средства массовой информации могут подхватить какой-то региональный вариант и начать его тиражировать. Что и произошло применительно к Донбассу.

Но почему «на Донбассе» возникло именно сейчас? Почему прежде так никто не говорил? Вспомните известную песню «Давно не бывал я в Донбассе».

— Думаю, дело в том, что в пятидесятые годы, когда родилась эта песня, слово «Донбасс» еще воспринималось как аббревиатура: Донецкий угольный бассейн. А сейчас этого уже нет.

Значит, вы все же согласны, что «на» вместо «в» появилось не без причины, а как ответ на новую геополитическую реальность?

— Отчасти это так. Но отчасти сам язык формирует новую реальность. То есть он не только подчиняется каким-то обстоятельствам, реагирует на что-то, но и сам создает некую ситуацию. Это все очень давно повелось. Нарочитыми украинизмами была сформирована часть советской реальности. Здесь присутствовал еще и элемент фронды, потому что партийное руководство говорило с русским южным говором. И этот русский южный говор — говор Брежнева — ассоциировался с властью. Пародируя этот говор, вы тем самым выражали отношение к власти. Такая же ситуация была в Германии, где Вальтер Ульбрихт говорил по-немецки с саксонским акцентом. Этот говор у остальной Германии ассоциировался с «гэдээровским» языком. А говор баварцев, наоборот, многие в Германии любят, и он у большинства не ассоциируется с враждебной политической системой.

Политическая корректность — это постоянная самонастройка

Вооруженное противостояние на Украине сопровождается еще и словесной перестрелкой. С западной стороны раздается: «колорады», «ватники», «даунбасс»… С юго-восточной — «укропы», «свидомиты»… Эта баррикадная лексика — порождение сегодняшней украинской реальности? Или сегодняшняя реальность создается ею? Что здесь причина, а что следствие?

— Это обоюдный процесс. Еще в начале семидесятых годов в Германии вышла книга Маттиаса Харцига и Урсулы Курц «Язык как социальный контроль». В ней рассказывается о том, что социальный контроль в этом смысле не осуществляется какой-то группой лиц. Даже если они хотят осуществить такой контроль, язык может этому воспротивиться. Потому что язык сильнее, чем любая группа лиц, которая захочет им управлять. В итоге происходит встречное движение. И появилось это слово в новом значении в ответ на «колорадов» — «укропы»…

Вражда и ненависть сначала слетают с языка, а потом укореняются в реальности?

— У меня с советских времен хранятся диктофонные записи подслушанных разговоров родителей с детьми. В «Детском мире», кстати. «Я тебя, паршивка, прибить готова», «я тебе голову оторву»… Это не просто педагогическая ошибка, это речевое насилие взрослых над детьми и внуками. Оно колоссальное. И дети к этому привыкают. Ребенок же не сам по себе словесно агрессивен. Таким его сделали взрослые, которых он наслушался. Он воспроизводит ту речевую агрессию, которую видит в семье. Почему у нас не приживается политическая корректность?

Потому что это такая вещь, которая не может работать время от времени, она требует постоянной перенастройки. Политическую корректность, как и демократию, нельзя включить на минуточку, а потом выключить и сказать, что мы уже всего добились, теперь можно обойтись без нее и будем рулить по понятиям. Политическая корректность — это постоянная самонастройка, а вовсе не лицемерие. Это способность мирно жить в большом сообществе, где людям может быть очень тесно и где нужно сохранять дистанцию, несмотря на то, что мы едем в битком набитом вагоне.

У каждой эпохи свои слова ненависти

Вы не находите, что язык вражды и ненависти — это отражение холодной гражданской войны в обществе, которая в России продолжалась весь ХХ век и еще не закончилась?

— В принципе так и есть. «Белогвардейская контра», «кулаки», «враги народа», «вредители», «безродные космополиты», «антисоветчики», «отщепенцы», «дерьмократы», «либерасты»… У каждой эпохи свои слова ненависти. Сегодняшний день, к сожалению, тоже богат такими словами: «крымнашисты», «национал-предатели»… Причем в это словесное противостояние включены и религиозные мотивы. Есть люди, которые не приемлют церковность и духовность, и, наоборот, есть люди, которые требуют, чтобы все атеистическое изымалось из обращения. Это совершенно новая ситуация, когда в душе одного человека и в микрогруппе идет, совсем по Достоевскому, борьба между добром и злом, и при этом человек, к удивлению своему, замечает: то, что он считал силами зла, вдруг оказывается ему симпатичным, а то, что он считал силами добра, неожиданно перестает ему нравиться своим рыком. Эта борьба происходит внутри каждого человека.

Дело в том, что многие люди при избыточном внимании к ним как к социологически релевантным объектам впадают в «радужное состояние». Это такое состояние, когда очень быстро, как в нефтяном пятне, меняется цвет, в данном случае ценностная ориентация. И такое «радужное состояние», перетекание одного цвета в другой мне представляется более опасным, чем раскол по какой-то определенной линии. Кому-то нравится одно, кому-то другое, и чтобы сохранять согласие, люди должны договариваться. Это нормально. Но как договариваться, когда ты сам не знаешь, чего хочешь, когда сам сегодня думаешь об этом предмете так, а на следующий день с таким же выражением лица начнешь отстаивать совсем другой взгляд, потому что тебя переключили.

«Да я бы за это расстреливал!»

Вы, наверное, заметили, что некоторые слова сегодня утрачивают свою семантику.

— Да, я вижу, что некоторые слова употребляются не по их смысловому назначению. Это связано вообще с привычкой россиян употреблять так называемые сильные выражения. Я здесь имею в виду не сквернословие, а то, что немцы называют «крафтворт». Например, я специально занимался историей слова «расстрел». С одной стороны, многие люди произносят его без реального смыслового наполнения, как своего рода развернутое междометие: «Да я бы за это расстреливал!» Господи, за что же? Ну, за то, что человек пишет «жи-ши» через «ы». То есть за то, что мне не нравится, я бы расстреливал. А с другой стороны, есть выражение «расстрелял всю обойму». Это, например, когда киллер убил кого-то. Хотя расстрел в его исконном смысле — это бессудная расправа над человеком. Сталинская пропаганда в тридцатых годах использовала это слово для возбуждения массовой ненависти к «врагам народа»: «Расстрелять как бешеных собак!».

И произошла встреча этих двух языков: с одной стороны, обиходного бытового («я бы расстреливал за орфографические ошибки»), а с другой — официозного («расстрелять как бешеных собак!»). Но для гражданского дискурса применение слова «расстрел» вообще неприемлемо. Потому что расстрел означает предельную форму насилия вооруженного человека над человеком невооруженным. Расстрелять можно того, у кого руки связаны. Доступность сильных слов, широкое их употребление создают тяжелый общественный климат, мешают гражданскому согласию и в конце концов конструируют ту реальность, которую мы сегодня имеем. И таких слов, понятий, фигур мысли у нас очень много.

Кто сеет ветер, пожнет бурю

Если бы вас попросили дать экспертное заключение по словам «колорады» и «укропы» на предмет содержания в них признаков 282-й статьи УК (разжигание социальной розни), что бы вы сказали?

— Принадлежность или непринадлежность какого-то высказывания к какой-то уголовной статье — это юридический вопрос, а я не юрист. Но как филолог я бы сказал простую вещь: раз эти слова появляются в средствах массовой информации, услышать их можно десятки раз в течение дня, то человека, который произносит эти слова, не за что привлекать к уголовной ответственности. Конечно, эти слова разжигают вражду. Но невозможно доказать, что употребляющий их человек сознательно сеет социальную или иную рознь. Это все равно что штрафовать за матерную речь в общественных местах. Вы много встречали таких оштрафованных? Любой, кого вы захотите подвергнуть штрафу за нецензурщину в метро или на стадионе, скажет вам: «Посмотрите вокруг — все матерятся. Что же меня одного наказывать за это? Я что, хуже других?»

Для того чтобы выйти из режима речевой ненависти, нужно понять, что эта ненависть, если ее не погасить, охватит абсолютно всех, из нее не будет никаких исключений. Причем в огне этой ненависти погибнут все ценности того, кто эту ненависть разжигает.

Визитная карточка

30.12.14fuhtczp

Гасан Гусейнов. Фото:Аркадий Колыбалов/РГ

Гасан Гусейнов — доктор филологических наук, автор многочисленных книг и статей по философии и социологии языка, в том числе словаря советских и первых постсоветских идеологем. Ведет колонки о языке в нескольких российских и зарубежных СМИ.

Родился в 1953 году в Баку, с 1954 года живет в Москве. Окончил МГУ имени М.В. Ломоносова. Около 20 лет проработал в университетах Германии, Дании, США. С 2012 года профессор НИУ ВШЭ, где преподает античную литературу и риторику, а также русский политический дискурс. Сочетает онлайн-преподавание с практическим погружением своих студентов в изучаемый мир античности и ее рецепции. Опасается, что торжество «неполной коммуникации» в современном обществе (сокращение содержания общения вследствие расширения сети каналов общения) способствует нарастанию речевого насилия.

http://www.rg.ru/2014/12/19/filolog.html