«Жить не скучно»

Лоскутное одеяло мировых культур состоит из пестрых лоскутков, прочно сшитых между собой. Люди, живущие, работающие, творящие на стыке традиций, языков, стран, подобны стежкам и швам – их не видно, но без них не было бы одеяла, а только горстка разноцветных тряпочек...

7-630x420

Элеонора Иоффе, автор документальной книги «Линии Маннергейма», сборника стихов «Осенняя соната», переводчик книги стихов классика финской поэзии Эйно Лейно, недавно представила в Институте Финляндии в Санкт-Петербурге свою новую книгу о неизвестных страницах истории русской эмиграции в Финляндии. Элеонора рассказывает  о том, что связывает ее с Петрозаводском, как музыкант может стать писателем и чем живет русская диаспора сегодня.

— Элла, вы уже 30 лет живете в Финляндии, родились в Белоруссии, учились и работали в Ленинграде. Между тем в Петрозаводске вас считают своим человеком. Расскажите, что вас связывает с Карелией?

— Мои родители жили в Петрозаводске лет 30, преподавали в вузах. Брат учился там в школе с первого класса и потом много лет работал хирургом в петрозаводской больнице. Родители туда переехали в начале 1960-х из глубокой башкирской провинции. Я тогда уже училась в Ленинграде в десятилетке при консерватории, жила в интернате. Дома бывала лишь на каникулах. Пока они жили в Башкирии, я могла их навещать только летом, трое суток надо было добираться. К счастью, родители переехали в Петрозаводск, и я смогла ездить к ним и на зимние, и на весенние каникулы. Полгода я сама жила в Петрозаводске – после консерватории работала там в Музыкальном театре, в оркестре. Потом вернулась в Ленинград и работала в разных оркестрах. А в 1983 году уехала в Финляндию.

— Вы написали книгу о Маннергейме. Откуда у вас, музыканта, интерес к этой фигуре?

— Это был долгий путь. Я вообще с детства писала стихи. В 1996 году издала книгу стихов и переводов с финского. Это были мои первые переводы. В середине 1990-х начала публиковать в русскоязычных изданиях Финляндии и других стран очерки о явлениях на границе русской и финской культур. У меня, например, была статья «Русская библиотека Хельсинкского университета», напечатанная в «Русской мысли» в Париже и в петербургском журнале «Звезда». После того как я написала несколько статей для «Звезды», редакция предложила мне написать очерк о Маннергейме для серии «Генералы-президенты». Там были де Голль, Пиночет, Эйзенхауэр, и вот Маннергейм. Сначала я отказалась, ведь я не историк, для этого нужно владеть материалом, темой. Но мне каждый месяц звонили из журнала и интересовались, начала ли я работать. Так что ничего не оставалось, как набрать книжек и приступить к статье. Мне пришлось перечитать массу литературы. Получился объемный биографический очерк. После него в журнал и прямо мне стали приходить письма от читателей из городов, о которых я даже не знала. Писали, например: «Наконец я узнала правду о Зимней войне».

После такого успеха редакция журнала «Звезда» предложила мне написать книгу. Но когда пишешь книгу, нужно уже что-то новое сказать, и я пошла в архив, там оказалось очень много писем Маннергейма к его русским друзьям, бывшим однополчанам, сослуживцам, светским знакомым — представителям российской аристократии, и письма от них. Письма были на разных языках, много на русском. Например, письмо на 15 страницах его бывшего вестового Сергея де Витта. Я нашла его сына во Франции. Выяснилось, что Сергей де Витт попал в Марокко, женился на девушке из семьи Бонапартов, у него было восемь детей. И вот я нашла его сына, чтобы попросить разрешения опубликовать письмо отца. Он был взволнован и тронут этой находкой, и просил прислать ему копию письма.

Были письма на французском языке. Маннергейм с дочерьми или, скажем, с княгиней Любомирской переписывался по-французски. Мне помогали друзья, которые переводили с французского, со шведского. С финского я переводила сама. Когда книга вышла, мне предложили издать ее в Финляндии на финском языке. Книга получила множество положительных отзывов военных историков, серьезных людей. Только одна рецензия была не очень благожелательной: «Русская виолончелистка написала книгу о Маннергейме». В ней, впрочем, тоже ничего плохого не было.

8-450x642

— В вашей книге на меня произвел впечатление эпизод, когда Маннергейм закончил свое регентство и проиграл президентские выборы, которые и не стремился выиграть. Тогда благодарные сограждане добровольно по подписке собрали несколько миллионов марок и вручили их Маннергейму с условием, что деньги должны пойти в фонд, а проценты Маннергейм может использовать на собственные нужды. Как сейчас к нему относятся финны?

— К нему относятся с большим пиететом, по крайней мере в последние десятилетия. Но так было не всегда. Гражданская война внесла раскол в сознание финнов, но большинство было, по-видимому, на стороне белых. И тогда даже старушки несли в эту копилку несколько своих кровно заработанных марок. Этот фонд до сих пор существует как Фонд защиты детей. Часть средств пошла на детскую клинику. Это была инициатива сестры Маннергейма Софи, которая была медсестрой и убедила его позаботиться о детях-сиротах гражданской войны независимо от того, на чьей стороне воевали их отцы или матери. Для него это был, конечно, пиар, Маннергейм был человеком тщеславным. Он этого не показывал, но очень заботился о своей репутации, о создании мифа о себе.

— Вы встречались с кем-то из потомков Маннергейма?

— Да, с его племянником, сыном его старшего брата Карла. С тех пор, как два брата Маннергейма уехали в 1904 году в Швецию, их потомство там и обитает. Не знаю, были ли дети у его младшего брата Юхана. А сын его старшего брата, о котором я говорю, Августин — неплохой поэт, его печатали в «Звезде» в переводах Ильи Фонякова. И, видимо, Илья Фоняков перевел ему мою статью. Прямых потомков у Густава Маннергейма не было. Дочери его были не замужем. Одна жила в монастыре – она, вопреки утверждениям некоторых биографов маршала, так и не постриглась в монахини. Позднее она ушла из монастыря, но было уже поздно строить семью. Младшая дочь была богемная девушка, окруженная кошками и собаками, детей у нее тоже не было.

— Существуют слухи о дачах Маннергейма на Карельском перешейке и в Карелии.

— У него не было дачи в Карелии. Может быть, он просто гостил у кого-то из своих знакомых. На «карельской даче» или в «избе Маннергейма» на финской территории Северной Карелии он даже, по-моему, и не был. Это солдаты построили во время войны-продолжения, чтобы его принять. В общем, все это мифы.

— Из мемуаров эмигрантов первой волны создается впечатление, что русские, оказавшиеся за рубежом, пытались как-то объединяться. Тогда у них был общий враг — большевики. Сохраняется ли сейчас в русской диаспоре стремление к объединению?

— Поскольку я приехала давно, мне объединяться было практически не с кем, я так и не «объединилась». Но теперь русских иммигрантов в стране очень много, и они действительно поддерживают отношения. Есть несколько союзов русскоязычных обществ. Но эти бесконечные склоки… Дело в том, что везде, где русские иммигранты, там склоки. Я очень недолго участвовала в русскоязычном литературном объединении, сама предложила вести поэтический кружок для начинающих, рассказывала об основах стихосложения. У нас было несколько занятий, потом я это дело оставила, кружок стал вести профессиональный преподаватель Московского литинститута. У объединения был свой журнал, назывался «Иные берега». Но они все там перессорились, и когда мне стали звонить – я входила в редколлегию – и говорить: «Ты ее стихи не печатай, потому что она такая ужасная и стихи ее ужасные», а потом звонит та… я написала заявление о выходе из объединения и с тех пор ни в какие общества я не вступаю. И так же было с первой эмиграцией. У них тоже были свои группировки.

— Вы были знакомы с кем-то из первой волны эмиграции?

— Мне еще повезло застать некоторых эмигрантов первой волны, среди них Ирину Романовну Бьёркелунд. Ее отец, Роман (Роберт) фон Раупах, был военным юристом. Он написал замечательную книгу воспоминаний о России «Лик умирающего». По распоряжению Временного правительства Раупах занимался корниловским мятежом. И во многом благодаря ему началась гражданская война на юге России, потому что он отдал распоряжение освободить Деникина и Корнилова, впоследствии возглавивших белое движение, из Быховской тюрьмы. Раупах не имел права этого делать, но он знал, чем это может кончиться. Он все это описывает в своей книге, которая вышла в Петербурге. Его дочь Ирина Романовна тоже была женщиной замечательной, умерла в возрасте 102 лет.

— Финляндия как-то финансово содействует вашим исследованиям?

— Существуют разные фонды — такие, как Культурный фонд Финляндии, фонд Вихури или фонд Корделина. Я получала от этих организаций деньги на исследования, хотя они, конечно, совершенно не покрывают моих затрат сил и времени. На первую поездку в Штаты мне дали 700 долларов, второй раз я уже ездила на свои средства. Я занимаюсь этими исследованиями по велению души, корысти тут нет.

— Вы приехали в Петербург представить свое новое исследование о русском эмигранте Кирилле Пушкареве. Почему героями ваших изысканий становятся военные, а не, скажем, светские дамы?

35

— Светские дамы – ну что ими заниматься? А тут двойной-тройной агент… Когда я занималась Маннергеймом, то смотрела его архивы, где обнаружила визитную карточку капитана Кирилла Пушкарева. Ну, карточка и карточка, я нигде этого имени не слышала. Искала в списках полков, которыми командовал Маннергейм, думала, это его какой-то подчиненный, но нет. А потом в архиве обнаружила два письма светлейшего князя Ливена Маннергейму, в которых упоминался Пушкарев в связи с Братством Русской Правды (БРП), где Пушкарев, как я потом выяснила, был казначеем. Думаю, Маннергейм жертвовал деньги на БРП. Вероятно, он жертвовал наличные, чтобы не оставлять следов — он был осторожен в своих отношениях с русской эмиграцией. По многим причинам. Не только потому, что финнам это было не очень кстати. Он, наверное, просто боялся советской разведки. И, в общем, не зря.

Потом я обнаружила, что Пушкарев был так называемым «узником Лейно», то есть одним из 19 русских эмигрантов, которых после войны интернировали в Россию в лагеря. И больше я об этом не думала, а потом совершенно случайно в Гуверовском институте нашла 15 или 16 писем этого Пушкарева. Они долго лежали у меня. И вот я решила им заняться, издать эти письма. Они вышли с моими комментариями в журнале «Звезда» в конце 2010 года. После того, опять же по инициативе этого издательства, стала писать книгу, но вскоре выяснилось, что «Звезда» ее издать не может. И тогда я стала писать по-фински, понимая, что в Финляндии книгой заинтересуются. Пока нашлось два издателя.

— Это документальная книга?

— Да, такая же, как «Маннергейм».

— Почему эта история интересна финнам? Ведь Пушкарев – русский эмигрант, работавший на финскую политическую полицию и на НКВД, и это скорее русский сюжет?

 — Это сюжет финляндской и вообще европейской военной русской эмиграции… Финнов интересует их история. Это интересный пласт между тремя войнами – гражданской и Зимней войной, и потом войной-продолжением. Некоторые финские исследователи, которые занимаются русской эмиграцией, по-русски не читают, им доступны только финские источники. Есть, конечно, и владеющие русским языком. Но подход к теме и интерпретация фактов все равно у нас разные.

— У нас в России в последние годы выделяются большие средства на воспитание у граждан патриотизма. А у финнов, мне кажется, патриотизма в избытке. Например, приходя в магазин, финны всегда предпочтут дорогой финский парниковый огурец дешевому испанскому просто потому, что на нем написано «отечественная продукция». В чем причина успеха финского патриотического воспитания?

— Я даже не знаю… как-то в семье воспитывается. Это у малых народов естественно — чтобы сохранить себя, свою суверенность, нужно быть патриотом. «Нокия», которой они все гордились, вдруг рухнула. Это был большой шок для них, удар по патриотизму. Но финское покупают не все. Есть часть населения с малыми доходами, которая покупает то, что дешевле. А отечественное — это и гарантия качества. Финны знают, что их не обманут, что это выращено так, как написано.

— Почему вы уехали в Финляндию?

— Я вышла замуж. Сразу же начала работать – преподавала одновременно в нескольких музыкальных школах. Полтора года работала в оркестре Радио Финляндии. Тогда среди девушек и молодых женщин бытовало мнение, что достаточно уехать за границу, выйдя замуж, и тебя будут содержать, но это не так, конечно. Для меня это был шанс самой строить свою жизнь, встать на ноги. Финляндия дала мне возможность заниматься именно тем, чем я хочу.

— Вы приехали в Финляндию из брежневского Советского Союза. Что вас больше всего поразило? 

— Самый главный шок у меня был от стариков. Когда я увидела этих ухоженных, завитых, с маникюром старушек, я, честно говоря, не помню, заплакала или нет, у меня было ощущение страшной несправедливости. Я думала: боже мой, почему у нас наши бедные старые женщины со спущенными чулками, с ужасным запахом… Они прожили тяжелейшую жизнь, их репрессировали, их детей и мужей убивали на фронте, если не на фронте, то в лагерях, и после всего этого у них такая жуткая старость. Это вот ощущение было, пожалуй, самым ярким. Ну и потом уровень общения, конечно. Когда я приходила в магазин и продавщицы мне улыбались и спрашивали, чем они могут быть полезны, это тоже был в некотором роде культурный шок, потому что в России тогда все друг на друга «лаяли».

А таможня! Я довольно часто ездила тогда. В середине 80-х годов таможенники раскурочивали все, даже упаковки со средствами гигиены. Они искали запрещенную литературу, боялись, как я теперь понимаю, что я вывезу антисоветский роман или привезу сюда что-то. Тогда вагоны были купейные, всех выставляли в коридор и по одному обыскивали, как в тюрьме.

— Существует мнение, что в Финляндии жизнь сытая, но довольно скучная…

— Тому, кто занимается чем-то всерьез — не по обязанности, а по внутренней потребности – жить не скучно. У жителей крупных городов, где есть большие концертные залы, больше возможностей ходить на концерты, но по всей стране очень много оркестров – камерных, симфонических. Но ходит на них, конечно, очень небольшая часть населения. Как и в любой стране, это довольно тонкая культурная прослойка. В России много народу ходит? В основном посетители концертов — это пожилые женщины, публика в возрасте, люди, у которых есть деньги на билеты, потому что билеты здесь всегда были довольно дорогие. Особенно если выступает, скажем, Хворостовский, то цены зашкаливают…

Или Чечилия Бартоли – под 200 евро за билет, это мало кто себе может позволить. В стране проводится масса художественных выставок, где тоже свой круг посетителей. Есть и любители театра. Театры всегда полны, и если идет что-то хорошее, то билетов не достать. Одна моя знакомая приезжает в Хельсинки специально из своей глуши, чтобы сходить в театр, и мы ходим вместе. Финны вообще народ читающий, издается много переводной и отечественной литературы, очень много хороших поэтов. Сейчас я как раз занимаюсь переводами финской поэзии — это самое для меня интересное времяпровождение. Тут важен сам процесс, как и в создании собственных стихов. Если результат получается удачным и интересует еще кого-то – это и есть главная награда за труд, публикация не играет решающей роли.

112-630x420Элеонора Иоффе

Фото автора.

17.04.2013

Иван Прилежаев

 

«Республика»