СУДЬБА РАЗВЕДЧИКА

О том, как генерал Бояров из персоны нон грата превратился в почетного гостя Королевы Великобритании

Борис Гурнов

77778

Однажды Вячеслава Тихонова спросили: «Если бы вдруг стало реальным переселение душ, в образе какого из ваших экранных героев вы бы хотели прожить свою новую жизнь?» Предполагалось, что любимый артист назовет имя всенародного любимого Исаева — Штирлица.

Но Вячеслав Васильевич неожиданно сказал: «Такого гениального разведчика как полковник Исаев в действительности не было. Его талантливо придумал писатель Юлиан Семенов. А вот другого своего героя генерала Константинова, которого мне довелось сыграть в телефильме «ТАСС уполномочен заявить», Юлик практически писал с натуры.

77777

С реально существовавшего и к счастью живущего поныне генерал-лейтенанта КГБ Виталия Константиновича Боярова. В нашем фильме он был официальным консультантом и, как это не раз случалось в его жизни, выступал не под своим настоящим именем. В титрах он — генерал-лейтенант Крылов. И, если честно ответить на ваш вопрос, то в реальной жизни я хотел бы, хотя бы отчасти, быть таким, как он, верно следовавшим своим принципам «прожить честно и интересно».

Генералу Боярову исполнилось 85 лет. Улыбаясь замечает, что не провалившимся сотрудникам спецслужб откровенничать о своих былых делах нельзя. Рассказать читателям «РГ» о том, что все-таки можно, генерал согласился в беседе со своим старым другом, известным журналистом-международником Борисом Гурновым.

Борис Гурнов: У тебя, Виталий, около 40 наград. Какой из них гордишься больше всего?

Виталий Бояров: То, что какие-то этапы моей служебной деятельности или отдельные операции, в которых мне довелось участвовать, были отмечены государственными наградами, в том числе и других стран, конечно же, очень приятно. Но говорить о гордости своими делами и полученными за них орденами я бы не стал. Ведь это моя работа. Это была служба моей Родине, на верность которой я присягнул еще мальчишкой во время Великой Отечественной войны. Вот тогда у меня действительно появилось и сохранилось на всю жизнь чувство гордости при упоминании имени Боярова. Но лишь в тех случаях, когда речь шла о моем отце — Константине Васильевиче, командовавшим в начале войны партизанским отрядом на Полтавщине.

Летом 1942 года, когда гитлеровские каратели окружили его отряд, и положение стало безвыходным, штаб партизанского движения Украины послал специально за отцом самолет, чтобы вывезти и спасти командира. Самолет был маленький с одним лишь местом для пассажира. И на это место мой отец усадил тяжелораненого бойца. Сам же остался и с остатками отряда принял последний бой.

Борис Гурнов: Просматривая твои документы, я увидел удостоверение участника Великой Отечественной. Но ведь когда война уже закончилась, тебе до призывного возраста оставалось еще более года.

Виталий Бояров: После гибели отца я отчаянно рвался на фронт. Уверял призывную комиссию в том, что мне уже 18. Мне не верили и отправляли домой к маме. И тогда я написал письмо начальнику штаба украинских партизан генералу Строкачу. Он распорядился зачислить меня в школу партизанских радистов. После недолгого обучения я был отправлен в район боевых действий у Львова. Как и другие мои молодые коллеги, я обеспечивал связь между отдельными партизанскими отрядами и их штабом.

После войны мирная жизнь в Западной Украине еще долго не наступала. Там продолжали бесчинствовать банды пособников гитлеровцев и украинских националистов. Наш отряд молодых радистов участвовал в борьбе с ними, получив название группы радиоконтрразведчиков. Группа впоследствии влилась в систему госбезопасности Украины, и мне было присвоено звание младшего лейтенанта.

Зачитывая приказ об этом, командир сказал: «Тебе, Бояров, офицерское звание мы присвоить можем. Но вот возраст твой юный даже министр и Верховный Совет изменить не в силах. Поэтому офицерская выслуга лет пойдет тебе лишь через год, когда тебе исполнится 18. А пока служи без выслуги».

И я служил, дослужившись к началу 60-х до должности начальника первого отдела 2-го (контрразведывательного) управления МГБ Украины.

Борис Гурнов: Но боевым орденом Красной Звезды тогда, наверное, тебя наградили еще не за выслугу лет?

Виталий Бояров: Нет, конечно. Если бы, как у летчиков, рисовавших на бортах своих машин звезды по числу сбитых вражеских самолетов, у контрразведчиков был бы обычай так же отмечать свои победы, то у меня на груди или на рукаве мундира звезд к тому времени было бы уже восемь. По числу разоблаченных нами на Украине тайных агентов ЦРУ США.

Борис Гурнов: Этот боевой счет и то, что при крайней загруженности на оперативной работе ты сумел заочно окончить Высшую школу КГБ СССР, и обратило на себя внимание московского руководства, решившего использовать твой опыт контрразведчика уже на разведывательной работе за границей?

Виталий Бояров: Может быть, и так. Но для меня вызов в Москву в 1-е Главное управление (внешняя разведка) КГБ СССР и назначение на должность заместителя резидента нашей разведки в Великобритании были большой неожиданностью. Ведь там мне предстояло не ловить агентов зарубежных, а вербовать информаторов для советской разведки.

Борис Гурнов: Англичанам для получения въездной визы ты, естественно, был представлен под какой-то «крышей».

Виталий Бояров: Конечно. Официально я был назначен на должность второго секретаря по культуре посольства СССР в Лондоне. Очень удобная, кстати, должность для разведчика. Так мы деликатно именуем секретных агентов наших спецслужб, выполняющих ту же самую работу, что и их зарубежные противники, которых называем шпионами.

Чем прежде всего может выдать себя разведчик-шпион, приехавший в чужую страну для выведывания ее секретов и вербовки из ее граждан новых агентов-информаторов? Обилием и разнообразием его контактов. «Чистый» дипломат обычно встречается с довольно узким кругом лиц, могущих дать информацию по интересующим его вопросам. Всякий выход дипломата за пределы этого круга вызывает подозрение у служб контрразведки. Человек же, работающий в отделе культуры посольства, в служебные обязанности которого входит посещение разных выставок, театральных и кинематографических премьер, показов мод и прочих встреч, подозрений не вызывает.

Борис Гурнов: Ну и сколько же победных «звезд» в твоем активе второго секретаря?

Виталий Бояров: По серьезному счету одна. Но зато большая. За вербовку очень ценного информатора.

Борис Гурнов: Нельзя ли об этом чуть подробнее? Пора бы уже кое-что и рассекречивать.

Виталий Бояров: Нет. Пока нельзя.

Борис Гурнов: Ну а за что англичане в 1965-м вдруг объявили тебя персоной нон грата рассказать можешь?

Виталий Бояров: Могу. Хотя до сих пор точно не знаю за что именно. Быть может потому, что тогда сбежал на Запад хорошо знавший меня сотрудник КГБ Носенко. Он наверняка рассказал спецслужбам, что я не дипломат, а разведчик. Не исключено, что причина просто в том, что в то время из СССР был выдворен за шпионаж второй секретарь английского посольства. Согласно сложившейся практике взаимных дипломатических уколов это требовало от Лондона сделать ответный ход. И он его сделал, осуществив простой размен фигур — второго секретаря посольства на второго.

При этом англичане проявили необычную в таких делах деликатность — не потребовали, чтобы я, как это обычно предписывается высылаемому, убрался из страны в 24 или 48 часов. Они сказали нашему послу: «Пусть ваш Бояров спокойно собирает свои вещи и уезжает домой». Как разведчик в Лондоне я не только не провалился, но даже и не «засветился» и не знал за собой никакой вины. Но возвращался я в Москву все-таки с тревожным чувством. Печально сознавая, что никто никогда, — а в секретных службах особенно, — не знает, что могут «навесить» на человека неведомые ему силы.

Но все опасения оказались напрасными. Явившись к начальству, я не услышал ни слова, ни намека о провале. Наоборот, вскоре я получил новое назначение на должность заместителя начальника «службы N 2» Первого главного управления КГБ СССР в Москве.

Борис Гурнов: Что это за служба?

Виталий Бояров: Это внешняя контрразведка, работа крайне сложная. В ней, в отличие от политической разведки, где имеешь дело с политиками, дипломатами и представителями интеллигенции, приходится вести постоянный бой с прекрасно подготовленными профессионалами разведки, оснащенными самой высококлассной шпионской техникой. В числе достижений этой службы такие потрясающие успехи как Ким Филби и Джордж Блейк, которые обеспечили нашей разведке доступ к самым сокровенным тайнам секретных служб Англии и США.

Примерами высочайшего профессионализма нашей контрразведки были операции по спасению и вывозу этих людей в СССР. А для все же арестованного англичанами Блейка был организован совершенно фантастический побег из тюрьмы.

Борис Гурнов: Как же это удалось сделать?

Виталий Бояров: Детали этих и других успешных операций еще долго не будут подлежать разглашению.

Борис Гурнов: Но почему же в таких подробностях всем известно дело «Трианона», ставшее основой документального романа Юлиана Семенова и телефильма «ТАСС уполномочен заявить»?

Виталий Бояров: К тому делу я имел самое непосредственное отношение уже как заместитель начальника 2-го (контрразведывательного) Главного управления КГБ СССР. Все началось с очередного подтверждения правила: в жизни, а в спецслужбах в особенности, не бывает мелочей. Весной 1977 года из Колумбии к нам поступило сообщение о том, что агенты ЦРУ в Боготе готовились организовать в отеле «Хилтон» встречу с каким-то русским. Вроде бы «мелочевка». Состоялась та встреча или нет? И что это за русский? Искать его, как иголку в стоге сена.

Но искать все же начали, составив поначалу список всех русских в Боготе, которые могли тогда заинтересовать разведку США. Их было 9 или 11 человек. Одновременно контрразведчики начали плотно работать с первоисточником информации. В результате он вспомнил о том, что у того русского была какая-то неприятность с автомобилем. Чуть позже стало известно, что в том же самом отеле «Хилтон» он встречался с какой-то русской женщиной.

Постепенно выяснили, что «он» — это второй секретарь посольства СССР в Колумбии Александр Огородник, попавший в те дни в автомобильную аварию. «Она» — оказалась женой работника советского торгпредства. Эти сведения позволили сузить список подозреваемых до четырех человек. Анализируя их образ жизни и поведение, контрразведчики обратили внимание на то, что, вернувшись из Колумбии в Москву, Огородник почему-то отказался от перспективной и хорошо оплачиваемой должности в МГИМО.

Ей он, по свидетельству очевидцев человек прижимистый, почему-то предпочел менее денежную и явно тупиковую для карьерного роста работу в Управлении внешнеполитического планирования МИДа, где был доступ к секретной шифроинформации. Там, в отличие от других сотрудников Огородник не отказывался дежурить по ночам и в праздничные дни. Тогда он оставался в офисе один и имел возможность, как выяснилось позже, спокойно фотографировать всю шифропереписку. Особенно касавшуюся США. В результате копии секретных шифровок, которые посылал в Москву из Вашингтона посол США Добрынин, ложились на стол шефа ЦРУ.

Наши спецслужбы отметили, что после возвращения Огородника из Колумбии в Москву из Франкфурта, где, как мы знали, был радиоцентр ЦРУ, пошли какие-то явно шифрованные сигналы. Понять их смысл, не зная шифра, было невозможно. Неизвестен был и московский радист.

Когда предположили, что это может быть Огородник, и установили наблюдение за окнами его квартиры, все стало ясно. За минуту до начала работы радиоканала шпионской связи он зажигал свет и зашторивал окно своей квартиры. Сеанс связи заканчивался, и шторы на окне раскрывались.

Борис Гурнов: Уже после этого шпиона можно было брать.

Виталий Бояров: Радиосигналы к делу не подошьешь. Для доказательства шпионской деятельности Огородника в суде нам были нужны вещественные улики. Их мы, в конце концов, получили, установив в квартире подозреваемого камеру наблюдения. Она четко зафиксировала, как хозяин расшифровывает радиограммы ЦРУ.

На следующий же день, получив разрешение на секретный обыск в квартире Огородника, мы получили совершенно неопровержимые вещественные доказательства его шпионской деятельности. В батарейках своего фонаря он прятал микропленки с шифроблокнотами, перечнем шпионских заданий, полученных от ЦРУ, и условиями связи.

Борис Гурнов: Суд над Огородником как мы знаем, не состоялся. Захваченный вами шпион сумел покончить жизнь самоубийством, раскусив ампулу с ядом, которая была вмонтирована в колпачок его авторучки.

Виталий Бояров: Я руководил операцией захвата, сидя в квартире этажом выше с прибором «Визир», и своими глазами видел все. Видел ту авторучку, которая при обыске Огородника лежала на столе. Все ее видели. Но никто не мог догадаться о, прямо скажем, уникальной придумке американцев. В результате она помешала готовившемуся нами пропагандистскому финалу долгой и трудной операции с публичным судом над разоблаченным агентом ЦРУ.

Все могло быть очень убедительно. Начиная с вербовки Огородника американцами старым как мир способом — «медовой ловушки». Приманкой была подставленная ему красавица испанка Пилар.

И вот не получилось. На «ковер» к Андропову следующим утром мы с моим шефом, начальником 2-го Главного управления Г.Ф. Григоренко, шли с чувством досадного провала и личной вины. Ждали разноса и упреков.

Но этого не случилось. Андропов принял наше сообщение спокойно. С интересом выслушал и одобрил предложение сохранить в тайне смерть Огородника и использовать попавшие в наши руки его шифры и связь для организации радиоигры с ЦРУ. Планировали вызвать от имени Огородника на тайниковую связь агентов ЦРУ, скрывающихся под «крышами» сотрудников посольства США, и провести громкое задержание.

Борис Гурнов: Об этой операции всем известно по фильму «ТАСС уполномочен заявить». Она была очень успешной, как и вторая половина твоей карьеры.

Виталий Бояров: Бывало всякое. К сожалению, никто не может отменить такие понятия, как предательство, корысть и зависть. И даже самый опытный разведчик не всегда в состоянии распознать недругов и недоброжелателей среди тех, кого любил и кому доверял. С детства я ненавидел людей с «гнильцой», и сам никогда предателем не был. Однако отношусь к таким вещам философски: жизнь не только прекрасна, но и на редкость многогранна.

7779

Фото: Из архива автора. Прием у мэра Лондона. Из персона нон грата генерал Бояров превратился в почетного гостя Ее Величества.

http://www.rg.ru/printable/2013/08/30/razvedka.html

 

 

Продолжение интервью разведчика

Расшифровка

Предатель Огородник собирался жениться на дочери секретаря ЦК КПСС

Почему, как ты думаешь, за самоубийство Огородника Андропов не устроил разнос?

Виталий Бояров: Предполагаю, что причина во взаимоотношениях наших тогдашних вождей. Там за уверениями в несокрушимой дружбе, единстве и полном совпадении взглядов всегда кто-то «дружил» против кого-то. Но втайне никакие резкие движения одного, могущие повредить другому, не допускались. Громкое разоблачение Огородника и открытый суд над ним, как наверняка понимал Андропов, могли больно ударить по члену Политбюро ЦК КПСС, министру иностранных дел Громыко и по секретарю ЦК КПСС Русакову.

Ведь кто знает, что, защищаясь, мог наговорить на суде Огородник о порядках в хозяйстве Андрея Андреевича. Тому это было совсем не нужно.

777600

С Русаковым — еще хуже. Его дочь, как выяснилось, была не только близка с Огородником, но даже собиралась, получив согласие родителей, стать его женой. Вот это был бы скандал — американский шпион в домашних тапочках пьет вечерами чай или что-нибудь покрепче с сидящим рядом в халате секретарем ЦК КПСС.

Предвкушая близкую перспективу этого, руководители ЦРУ были в восторге. Они торопили Огородника быстрее заключить брак, обещая после этого резко повысить денежное содержание своего столь ловкого шпиона.

Все это могло всплыть на суде. Не исключаю, что Андропову не хотелось поднимать такую волну, грозившую многим, да и ему лично, непредсказуемыми последствиями. Вот почему, мне думается, Юрий Владимирович был даже втайне рад тому, что Огородник вовремя ушел в мир иной. А уж как были рады этому Громыко с Русаковым, проникшиеся чувством благодарности к шефу КГБ, избавившему их от больших неприятностей!

Один из моих сотрудников, посетивший МИД в те дни, говорил мне, что там были абсолютно уверены в том, что люди Андропова по его указанию аккуратно «убрали» крайне опасного всем человека.

Ну, а дальше в том деле все было «как в кино»?

Виталий Бояров: Абсолютно верно. И в кино по роману Юлиана Семенова «ТАСС уполномочен заявить» почти все было точно так же, как в жизни. За исключением ряда деталей. И, конечно же, без какого-либо упоминания имени дочери секретаря ЦК КПСС. Нам, кстати, в ходе операции допрашивать эту девушку запретили. В романе и кино рядом с Огородником просто девушка Оля. Юлиан Семенов отлично понимал, о чем можно говорить и чего следует избегать.

В народе, обожавшем политические детективы Юлиана Семенова и наблюдавшем за его метаниями по свету, бытовало мнение, что он кадровый сотрудник и рупор КГБ.

Виталий Бояров: С рупором до какой-то степени можно бы и согласиться. Руководство КГБ поддерживало творческих работников, в произведениях которых возникал положительный образ честного чекиста. Так же, как в МВД любили авторов, прославлявших подвиги сотрудников милиции. А вот то, что Юлиан был штатным сотрудником КГБ, — домыслы. Просто помимо творческой одаренности он был очень общительным, как говорят ныне — «харизматичным». Умел понравиться и быстро входил в доверие к людям, легко прощавшим некоторое его позерство и авантюризм. Был даже рад, что его считают «кагэбэшником». Просил меня на одной из пресс-конференций произнести такую фразу: «От имени органов государственной безопасности я уполномочен официально заявить, что писатель Юлиан Семенов — наш человек». Та пресс-конференция не состоялась. Но когда я шел к Андропову с предложением предать широкой огласке подробности дела «Трианон», у меня был готов ответ на вопрос шефа: «Кто мог бы это сделать?» Я назвал Семенова.

И это при том, что, несмотря на оглушительный успех телесериала «Семнадцать мгновений весны», репутация Юлиана Семенова была тогда несколько подпорчена. Ведь когда на создателей телесериала щедро сыпались госпремии, почетные звания и ордена, его почему-то наградили лишь скромным фотоаппаратом. Смешно! Ведь именно Семенов придумал Штирлица.

Виталий Бояров: Я тоже был крайне удивлен. Причины этой несправедливости точно не знаю. Быть может, на принятие решения о наградах повлиял конфликт между Семеновым и режиссером Лиозновой, схлестнувшимися в творческом споре о том, кто из них является автором одной из самых сильных и эмоциональных сцен телесериала — безмолвной встречи Штирлица с женой в кафе «Элефант».

Лиознова утверждала, что этот эпизод полностью придумала она. Семенов доказывал свое авторство, ссылаясь на воспоминания одного полковника военной разведки. Тот якобы рассказал ему о подобной встрече с женой в оккупированной фашистами Франции.

Вероятно, из-за этого спора Лиозновой, купавшейся тогда в славе создателя кинообраза Штирлица, не дали снимать «ТАСС уполномочен заявить».

27-new1

На снимке Виталий Бояров в Лондоне: настоящий Джеймс Бонд. Только из СССР.

Виталий Бояров: Семенов не дал. Несмотря на наши уговоры в пользу Лиозновой, он был насмерть против и настоял на том, чтобы режиссером стал Григорьев, снимавший его милицейские фильмы. Тот уже начал работать. Но в первых отснятых им материалах было столько от милиции — с бесконечными схватками и погонями, что я посоветовал сменить режиссера. Юлиан снова уперся, и у него возник серьезный конфликт уже с нами: «Не будет Григорьева — не будет и меня», — заявил он и ушел.

Тогда мы пригласили Владимира Фокина, который очень удачно снял фильм практически без сценария, по нашим материалам следственного дела.

В котором главным «режиссером» был ты?

Виталий Бояров: Ну да, временами это было похоже на режиссуру. Так же, как при аресте Огородника, я с камерой «Визир» был рядом, так и при задержании американского псевдодипломата на Лужнецком мосту у тайника связи я руководил операцией на месте действия. На этот раз сидел в строительном вагончике на Бережковской набережной с танковым прицелом ночного видения и аппаратом прямой телефонной связи с сотрудниками, готовившимися к захвату. Те, к которым подвести телефон не представлялось возможным, были со мной на радиосвязи. Мы знали, что американцы прослушивают наши радиочастоты, и поэтому открытого разговора вести не могли. Договорились, что, когда я увижу, что американец у тайника, передам в эфир лишь одно слово: «плюс».

Все сработало, и на следующее же утро Андропов подписал приказ с объявлением благодарности всем участникам операции. Потом он приказал подготовить ему на подпись документы о награждении нас орденами и медалями.

Ты получил тогда боевой орден Красного Знамени?

Виталий Бояров: Да. Но не сразу. Андропов заболел, не успел подписать наградные бумаги и слег в больницу. А оставшийся на хозяйстве первый его заместитель Цвигун притормозил отправку наградных документов по назначению. Заявлял, что нельзя награждать людей за операцию, начавшуюся с провала. Позже вместе с другим зампредом КГБ Циневым он всячески тормозил выход на экран телефильма. Так же, как ранее он почти на год задержал выход в свет романа Семенова. Говорил, что он расконспирирует многие государственные секреты.

Зачем они это делали?

Виталий Бояров: По причине элементарной зависти. Хотя определенная конкуренция у разведки и контрразведки существовала всегда и везде. Но успехи нашей контрразведки в те годы уж слишком раздражали наших конкурентов и недоброжелателей. А придание им широкой огласки в средствах массовой информации раздражало вдвойне.

Не в обострении ли человеческих отношений причина того, что на самом пике блестящей карьеры ты вдруг ушел из «органов» в совершенно иную сферу деятельности?

Виталий Бояров: Нет. Хотя некоторая напряженность, не мешавшая, впрочем, работе, действительно была. Назначенный руководителем КГБ Крючков помимо традиционно предвзятого отношения к контрразведчикам чувствовал, мне кажется, что профессионалы не считали его достойным занимать кресло, в котором ранее сидел Юрий Владимирович. Не было у него государственного размаха Андропова.

Не могла пройти бесследно и наша острая стычка с Крючковым «на ковре» у председателя КГБ Чебрикова, строго спросившего, как могли позволить убежать сотруднику КГБ Гордиевскому, отозванному в Москву из-за границы по подозрению в измене Родине. Все молчали. А я встал и сказал, что причиной является «бардак» в отношениях 1-го и 2-го главных управлений КГБ. Вывезя Гордиевского в Москву, ПГУ, руководимое тогда Крючковым, в нарушение правил не передало его «под опеку» контрразведке, которая и не подозревала о том, что предатель свободно гулял по городу.

Но свой уход из КГБ я поначалу неосознанно готовил, а затем осуществил сам.

Как это можно самому готовить собственную отставку?

Виталий Бояров: Отставки не было. Было естественное желание сделать большое государственное дело, к которому меня подвел опыт работы в контрразведке.

«По крупицам собирайте и приносите все, что касается коррупции, — сказал мне однажды Андропов, — скоро эта проблема станет для нас первостепенной». И мы собирали. Курируя по долгу службы отдел экономической безопасности 2-го управления, я обнаружил и доложил Андропову о граничивших с преступностью безобразиях в таможенной службе СССР. Она была в составе Министерства внешней торговли — главного перевозчика товаров через границу нашей страны. То есть должна была контролировать того, кому была подчинена полностью.

Андропов среагировал мгновенно. Сказал: «Готовьте записку в Политбюро о выводе таможни из Министерства внешней торговли и превращении ее в самостоятельное ведомство».

Мы подготовили, Андропов подписал и отослал записку «наверх». Но во главе МВТ в то время стоял очень близкий к руководителям нашей страны Патоличев, а его заместителем был сын Брежнева — Юрий. Они, естественно, были категорически против, и наша записка в Политбюро пролежала там без движения под сукном четыре года.

Лишь в 1986 году, после того как сотрудники госбезопасности подтолкнули таможенников к задержанию с крупной контрабандой самого заместителя министра внешней торговли Сушкова, о нашей записке вспомнили, дали ей быстрый ход. Приняли решение о создании Главного управления государственного таможенного контроля при Совете Министров СССР.

Мне позвонили тогда из отдела кадров ЦК КПСС и сказали: «Нам велено срочно подобрать знающего руководителя для этого ведомства. А где его взять? Вот если бы ты…» Я чуть подумал и сказал: «Согласен».

Но через несколько дней узнал, что член Политбюро ЦК КПСС и главный кадровик партии Лигачев «сдвинул» меня с руководителя главного управления на место первого зама. Я не возражал. Потом все же стал «главным таможенником» страны в генеральском звании уже действительного государственного советника таможенной службы.

Не будем утомлять тебя и читателя описанием подробностей твоей новой службы. Готовясь к нашей встрече, я прочитал в книге «Кто есть кто в современном мире» о тебе следующее: «За период его руководства таможенная служба СССР приобрела основные черты, соответствующие экономике нового типа. Была создана эффективная система управления, разработаны новые технологии таможенного контроля, осуществлено техническое перевооружение, создана адекватная материальная и финансовая база, принят новый Таможенный кодекс СССР, страна вступила во Всемирную таможенную организацию…»

Виталий Бояров: Спасибо на добром слове. Но об упомянутый в числе моих достижений Таможенный кодекс, созданию которого мы отдали много сил, мне пришлось споткнуться.

Каким это образом?

Виталий Бояров: В соответствии с новым кодексом руководящий орган нашей таможенной службы должен был называться не Главным управлением государственного таможенного контроля при Совете Министров СССР, главой которого я был, а Таможенным комитетом СССР.

Дело моего переназначения казалось чистой формальностью, но все же требовало официального решения руководства страны. Бывший тогда премьер-министром Валентин Павлов сказал мне, что дело это решенное и он уже письменно представил меня Горбачеву как единственно возможную кандидатуру. А через пару дней премьер смущенно показал мне полученный им ответ: «От назначения воздержаться». Сказал, что на вопрос «почему» Горбачев ответил ему: «Возражает Крючков». Вот так!

Чем закончилась его карьера, мы все знаем. Ну, а я уже через полтора месяца занимался новым делом. И это — совсем другая почти двадцатилетняя история, среди значимых моментов в которой было создание Всероссийского Союза ветеранов таможенной службы и Региональной общественной организации «Веткон» (ветераны контрразведки), которые я возглавлял до 2012 года.