Репортер специального назначения

Как Cаид из фильма «Белое солнце пустыни» — спецкор «Российской газеты» Владимир Снегирев всегда появляется там, где стреляют

Михаил Кожухов


Репортер специального назначения


В списке его командировок — охваченные революциями и войнами Афганистан, Карабах, Ирак, Северный Кавказ, Косово, Абхазия, Ливия, Египет, Сирия и еще с десяток адресов, где опасность для жизни была не так зрима, как на полях боевых действий, но не менее очевидна.

__________________

Например, японская Фукусима — сразу же после землетрясения и аварии на АЭС.

Но если для кого-то Владимир Снегирев — ас военного репортажа, для меня он еще и друг. Свела нас война: давным-давно в Кабуле он передал мне, как эстафетную палочку, ключи от корпункта «Комсомолки». И я еще долго после этого слушал рассказы военных о том, как он искал на территории «духов» следы своего погибшего товарища.

Так с афганских времен и не расстаемся. Только меня профессиональная дорожка увела на ТВ, а мой друг, вернувшись с одной войны, отправился на другую.

— Афганская эпопея оказалась для меня самой долгой. Она началась 30 лет назад и все не закончится. Я передавал «из-за речки», как тогда говорили, материалы для «Комсомолки», потом для «Правды», для «Труда», а уже в «нулевые» годы — для «Российской газеты».

Много раз возвращался в Афганистан — и в период присутствия наших войск, и после их вывода. Каким-то мистическим образом не отпускает меня эта страна. Сколько раз зарекался: всё, больше туда ни ногой! Вроде бы всё сказал, книжки написал, диссертацию защитил, ан нет.

Слишком многое сошлось для меня в Афганистане. И жизненные уроки, которые там получил, и дружба с яркими людьми. С Русланом Аушевым, например. Или с британцем Рори Пеком, с которым в 1980-е я был по разные стороны линии фронта, а в августе 1991-го мы вместе оказались у Белого дома. А вспомнить наш с ним безрассудный поход к Ахмад Шаху Масуду в декабре 1991-го…

— Ты ведь, похоже, был первым из России, кто встретился с Масудом. Расскажи подробности — теперь-то, за давностью лет, можно?

— Мы отправились к нему, чтобы провести переговоры об освобождении наших военнопленных. Первоначально план был такой: прилетаем в Исламабад, оттуда переезжаем в Пешавар, ночью нелегально переходим афганскую границу. А там по горным тропам пару недель идем к Масуду. Вся закавыка была в возвращении. Рори утверждал, что меня, с моим серпастым паспортом, пакистанцы обязательно арестуют и посадят за нелегальный переход их границы на 5 лет тюрьмы, в лучшем случае. Рори шутил: «Не переживай, буду передачи носить».

Но пока мы готовили экспедицию, отряды Масуда вплотную подошли к таджикской границе, и я предложил изменить план: идти с севера, то есть с нашей, советской, территории. С помощью Руслана Аушева, возглавлявшего Комитет афганских ветеранов, начались согласования с разными ведомствами. Кстати, Руслан по первоначальному замыслу должен был идти вместе с нами. Добились поддержки у члена Президентского совета Александра Яковлева, у главы МИДа Бориса Панкина, Горбачев тоже дал «добро».

Труднее всего оказалось получить разрешение ПГУ КГБ СССР — внешней разведки. «Если вас убьют, кто будет отвечать?» — спрашивали нас генералы в Ясенево, имея в виду, конечно, Аушева — Героя Советского Союза, депутата. Поскольку перспектива не вернуться домой живыми была реальной, возразить было нечего. Когда стало понятно, что надо чем-то жертвовать, чтобы получить разрешение, Аушев, скрепя сердце, сказал: «Хорошо, раз вы считаете, что для меня такой поход нецелесообразен, я не пойду». Лишь тогда генералы согласились.

Все держалось в тайне. Но как только мы перешли границу, агентура афганских спецслужб тут же донесла президенту Наджибулле: из СССР к Масуду идет подозрительная группа. А афганский президент страшно боялся, что Москва за его спиной начнет переговоры с Масудом, всегда считавшимся самым опасным врагом кабульского правительства. Наджибулла усилиями своих спецслужб всегда пресекал любые попытки наших представителей установить контакты с «панджшерским львом».

А тут он узнает, что прямиком из Союза к его врагу направляется тайная группа.

Потом я узнал: Наджибулла предпринял многое, чтобы «накрыть» нашу группу. Даже самолеты посылал — для бомбардировок. Но в итоге после многочисленных приключений мы через две недели достигли базы Масуда близ Талукана.

— Все, кто знал Масуда, говорят: это был выдающийся человек.

— Он приехал в дом, где нас разместили, ночью, с телохранителями. Иконописное лицо, живые карие глаза. И самое удивительное — не я с ним беседовал, а он со мной. Всю ночь расспрашивал про Россию, Ельцина, Руцкого, про Таджикистан. Записывал мои ответы. И только на третью ночь я смог задать вопросы о пленных.


Репортер специального назначения


Разговор был тяжелый. «А кто вернет погибших нашим матерям»? — спрашивал он. Но в итоге согласился освободить всех наших солдат, которых удерживал у себя много лет, и вскоре они вернулись домой.

Конечно, Масуд относился к тому редкому типу людей, которые рождаются, чтобы оказать влияние на ход истории. У афганцев никогда прежде не было общепризнанных национальных героев — до Масуда.

А теперь его портреты висят там повсюду.

— Да, я был в Кабуле недавно и тоже обратил на это внимание. А что ты думаешь об истории его гибели в 2001 году?

— Как ни странно, его смерть была выгодна всем. Старым врагам, вроде Хекматиара, который всегда опасался влиятельного конкурента. Талибам, которым он противостоял. И даже соратникам-моджахедам, которые столько лет под его началом вели джихад и теперь, как победители, рассчитывали на трофеи. Масуд запрещал им заниматься бизнесом, призывал к скромности. После его смерти почти все они заняли высокие посты и быстро разбогатели.

Но в первую очередь Ахмад Шах мешал американцам: они ввели войска в Афганистан сразу же после покушения на него. Совпадение? Возможно. Но я точно знаю, что Масуд никогда бы не согласился с присутствием в Афганистане чужих войск. Он говорил мне, что не питает никаких симпатий или антипатий ни к русским, ни к американцам. Но каждый, кто придет с оружием, станет его врагом.

Формально его убили тунисцы, которым удалось проникнуть под видом журналистов: в их телекамере была спрятана бомба. Один из них погиб при взрыве на месте. А второй ведь выжил, но его тут же расстреляла охрана Масуда. Зачем?

— Афганская война сначала была для большинства у нас неизвестной, а теперь оказалась забытой. Но забыты и другие войны — в Приднестровье, Абхазии, Косово. Почему?

— А почему должно быть по-другому? Ты и сам знаешь, насколько отвратительна война. Человеку свойственно вспоминать о приятном. А война и есть война: грязь и кровь. Ну и чего об этом вспоминать? Другое дело, что политики должны извлекать уроки из прошлых войн, чтобы не было новых. Однако и этого не происходит.

— Какая из командировок оказалась для тебя наиболее опасной?

— Наверное, поездка в афганскую провинцию Нангархар в марте 89-го года. Попасть туда было тяжело: наши войска только что покинули Афганистан, и моджахеды сразу же окружили город, который считается «воротами Кабула». Общее ощущение у всех было таким: сейчас возьмут Джелалабад, и всё — конец режиму Наджибуллы. Так что попасть туда мне казалось очень важным — чтобы увидеть скорое будущее.

Я попросил помощи у Владимира Павловича Зайцева, главного представителя нашей разведки в Афганистане. Палыч сопротивлялся долго. Наконец, когда была выпита не одна чашка «чаю», удалось вырвать у него обещание, — у меня до сих пор хранится листок бумаги, на котором его рукой написано «Через три дня. В.П. Зайцев».

И действительно, через три дня меня посадили на афганскую вертушку, перевозившую боеприпасы. Договор был таким: прилетаю в Джелалабад, работаю там пару часов и тем же бортом обратно. Но легко сказать… Когда мы там сели, «духи» начали наступать. Вертолет сразу улетел, иначе бы его сожгли. На небольшой город за сутки упало 5 тысяч реактивных снарядов. Это был сплошной ад!

Только через двое суток в Джелалабад снова прорвались вертушки — забрать раненых и помочь боеприпасами. К этому времени моджахеды устроили вокруг города воздушную блокаду: все ущелья, по которым могли прорваться вертолеты, простреливались. Но иной возможности вернуться в Кабул, кроме как по воздуху, у меня не было.

Это возвращение стало, пожалуй, самым тяжелым моментом афганской жизни. Весь полет — а он продолжался чуть больше 30 минут — у меня был включен диктофон. Я потом прослушал запись: сплошной мат и крики. Как мы прорвались тогда, не понятно. Но зато мой репортаж потом цитировали все мировые СМИ.

— А Фукусима после цунами?

— Так радиацию же не видно. Вблизи Фукусимы не было ощущения страха. Разве что чувство какой-то тревоги. Туда тоже довольно трудно было попасть. Железнодорожное сообщение прервано, аэропорты закрыты, я добирался на рейсовых автобусах с тремя пересадками. В зоне разрушений картина жуткая: трупный запах, свалка до горизонта — обломки домов, машин, утвари. Ночевать решил в городе Сендай.

На улицах — ни одного человека. Идет дождь, причем ветер со стороны разрушенного реактора. Мы с коллегой пытаемся найти приют. В один отель заходим, в другой, в третий — все закрыты. Электричества и воды нет. Уже ночь, холодно, дождь этот проклятый, он, может, радиоактивный. Мне, правда, перед поездкой Владислав Фронин, наш редактор, выдал дозиметр, так что я мог следить, как повышается уровень радиации. Он повышался, но не критично.

— Вопрос «не страшно ли ехать на войну» тебе, наверное, покажется наивным?

— Почему же. Каждый раз перед такими поездками происходит одно и то же. Сначала жутко не хочется ехать. Я же не извращенец. Понятно, что ничего хорошего впереди не будет. Как добираться в проблемный регион? Где жить? С кем общаться? Как передавать материал в редакцию? Ведь на войне обычно нет ни телефонной связи, ни Интернета.

Но когда сел в самолет, пристегнул ремень, всё — начинается иная жизнь.

Приходит кураж. Ты понимаешь, что обратной дороги нет, ты словно перемещаешься в другое измерение, и теперь вся твоя жизнь течет по иным законам. Можно сказать, включаются какие-то внутренние механизмы, отвечающие и за собственную безопасность, и за то, чтобы успешно выполнить работу. А потом приходится полагаться и на опыт, и на удачу.

Но вот что интересно. Когда командировка заканчивается, и ты возвращаешься домой, на второй-третий день начинается ломка. Она была очень сильной, например, после поездки в Ливию прошлым летом, когда отряды оппозиции брали Триполи. Очень тяжелая и рискованная получилась поездка. И уже в Москве, дома, накрыли последствия — риски, которые ты недооценивал в кураже, накопившаяся усталость.

— Многое в таких поездках зависит от переводчика. Как его выбрать?

— В арабских странах это несложно. Многие учились у нас, привезли с собой русских жен. Идешь в посольство или в Дом российской культуры и говоришь: посоветуйте хорошего человека. Мне вообще-то везет на спутников.

В Афгане в последние годы всегда работал с одним и тем же пуштуном, он и выпить был не дурак, и страха не знал. Лет 8 назад мы с ним на такси ехали из Пешавара в Кабул — сначала по районам независимых племен, где выращивают опиумный мак и где в каждой лавке можно купить «Калашников», затем по местам, где хозяйничали талибы. Часть пути проходила ночью. Оба натерпелись страху.

В Египте во время революции попался замечательный переводчик, наполовину русский, наполовину араб. И в Бенгази повезло. Я, правда, когда впервые увидел его, в ужас пришел: огромного роста, совершенно черный и зубы, как у вампира. Оказалось, добрейший человек, бывший летчик, учился у нас во Фрунзе. Мы с ним прекрасно поладили, а расставались как родные.

Недавно в Сирии с переводчиком опять повезло: интеллигентный мужик, работал советником министра обороны по экономике. У него жена русская — врач, так он меня всё таблетками какими-то потчевал. Когда я уезжал, переводчик чуть не плакал. В Японии чудом нашел нашего мальчишку из Люберец, студента, изучавшего в Токио японский.

— У Саида из «Белого солнца» был личный мотив: он жаждал мести и искал Джавдета. А что ищешь ты?

— Сколько путешествую, столько и пытаюсь понять: зачем? Это непростая материя. Возьмем последние командировки. Меня вся эта ситуация с революциями «арабской весны» просто завораживает. Ведь это так интересно: понять, в чем причины заварух и главное — что впереди? Арабский мир огромен и важен, все происходящее в этих странах неминуемо отразится и на нашей жизни.

У меня в этих командировках секунды свободной не бывает, сплю по 5 часов, и — никакой усталости, только там и живу. После такого московская суета кажется пресной и никчемной. Давно уже для себя уяснил: жизнь как раз там, а здесь — отпуск между командировками. Со временем потребность в такого рода путешествиях становится чем-то вроде зависимости.

Иногда думаю: какой же я счастливец, раз мне такое выпадает. И становится жаль тех, кто этого не испытал. Не то чтобы войны делают меня лучше или выше других, нет, но я знаю нечто такое, чего они никогда не узнают.

Мне кажется, чтобы понять нечто в себе и разобраться в окружающем мире, надо иной раз все бросить и отправиться на войну. Кроме того, всегда есть надежда, быть может, наивная: твое присутствие, твой репортаж, твои фотографии или кинокадры могут спасти чьи-то жизни, остановить безумие.

— Но это твое объяснение. А что касается западных журналистов? Может, для них это лишь выгодный бизнес?

— В телекомпаниях и в серьезных изданиях — за риск платят очень хорошо. Помню, во время операции «Буря в пустыне» (Багдад, 1991 год) американец из CNN мне хвастался, что у них суточные — 5 тысяч долларов в день. Фрилансеры, то есть ребята без постоянных контрактов, тоже неплохо зарабатывают. В «горячих точках» они появляются первыми. Со своими камерами бесстрашно лезут под пули.

Но, думаю, не деньги зовут их в дорогу. Точнее, не в первую очередь деньги. Скорее это профессиональный азарт. Любая война меняет окружающий мир и те, кто на передовой, кто рядом со смертью, первыми узнают это. Только там ты осознаешь подлинную цену жизни.

Хемингуэй, побывав на фронте, сказал: «Когда человек едет на фронт искать правду, он может вместо нее найти смерть. Но если едут 12, а возвращаются лишь 2 — правда, которую они привезут, будет действительно правдой, а не искаженными слухами, которые мы выдаем за историю». Мир после любой войны становится другим. Хотя и не факт, что лучше.

— У Андрея Платонова есть высказывание: «Мужик, не видавший войны, навроде нерожавшей бабы, — идиотом живет». Согласен?

— И да, и нет. Человек, который видел и пережил войну, стопроцентно становится другим. Не лучше и не хуже — другим. Но я за то, чтоб этих войн вообще не видать. Помню, как сидел с коллегами в отеле «Аль Рашид», когда американцы бомбили Багдад. Крылатые ракеты и бомбы падали совсем близко, окна дребезжат, грохот, ощущения поганые. Англичанка из Би-би-си спрашивает: «О чем сейчас думаешь»? Я говорю: «О своей дочери думаю. О том, чтобы ей такого не досталось».

— На войне у каждого своя правда. Как разглядеть ее под свист пуль?

— А я никогда и не претендую на то, что излагаю всю правду. Я всего лишь пытаюсь разобраться в ситуации и приглашаю читателя сделать то же самое. Редко ставлю точку. Чаще всего в моих текстах встречается знак вопроса. Думайте.

— По статистике в мире каждые две недели погибает журналист. В 2011 году погибли 106 человек. Только в странах «арабской весны» были убиты 20 репортеров. Афганская, сирийская, ливийская и так далее правда стоит жизни?

— На этот вопрос хорошо ответил поэт Юрий Левитанский: «Каждый выбирает для себя — женщину, религию, дорогу». Если ты выбрал этот путь, то должен считаться с тем, что можешь погибнуть.

— Есть ли правила, которым надо следовать в острых ситуациях или линию поведения каждый раз подсказывает жизнь?

— Конечно, есть правила, которые надо соблюдать. Но это не гарантия. Те, кто не уберегся, их, наверное, тоже соблюдали, но ведь пуля — дура, ей закон неписан.

Первое правило очевидно: надо с уважением относиться к людям, к которым ты приезжаешь. Кем бы они ни были — шииты, ваххабиты, талибы. Ты приехал к ним, а не они к тебе.

Во-вторых, надо тщательно готовиться к командировкам, продумывать мелочи, которые могут выручить в сложной ситуации. Однажды в Южную Осетию я взял фотографии: на одной стою в обнимку с Саакашвили, а на другой — с Кокойты. Дорога из Владикавказа шла поочередно через грузинские и осетинские села. Едешь на такси, и фотографии меняешь. Пригодилось.

И не надо высовываться, подчеркивать, что ты иностранец. Лучше растворяться среди местных. В зоне военных действий я предпочитаю передвигаться на рейсовых автобусах. Едешь спокойно через все посты, мимо которых машина с надписью «Пресса» не пройдет ни за что. Первый раз я использовал этот прием в Югославии, а недавно в Сирии.

Несколько раз выручало то, что выдавал себя за другого. Например, когда я шел к Масуду по территории, контролируемой моджахедами, был «финном». Расчет оказался верным, там ведь никто отродясь живого финна не видел.

— Как насчет амулетов, оберегов?

— Амулетов нет, но в «спецчемодане» есть обязательный набор — самозаряжающийся фонарик, свечи, зажигалка, спутниковый телефон. Еще кое-что. На Восток всегда беру платок, у нас его называют «арафаткой». Удобно — им можно и утереться, и накрыться, когда холодно, или спрятаться в тени, когда жарко.

— Что скорее приводит к успеху в журналистике — комплекс неполноценности или завышенная самооценка?

— Про манию величия я вообще ничего не знаю. Наоборот, всю жизнь страдаю от комплекса неполноценности. Когда, приехав из Свердловска после университета, стал работать в московской газете, долгое время жил с ощущением: меня, неумеху, сейчас разоблачат и выставят за порог. Кроме того, я никогда не считал и сейчас не считаю зазорным учиться у тех, кто делает что-то лучше меня.

— Ты легко пишешь?

— Мучительно. Для меня заставить себя сесть за компьютер каждый раз — пытка. До последнего момента откладываю, и только когда деваться уже некуда, открываю ноутбук. Правда, в командировке слова сами собой складываются, там ведь деваться некуда, надо передавать каждый день.

— Наша профессия пережила в последние годы драматические перемены: из уважаемого человека репортер превратился…

— …В одного из самых презираемых. Я стесняюсь признаваться незнакомым людям, что работаю в газете. Хотя мне-то, казалось бы, чего стыдиться? Но заказные публикации, повсеместное вранье и страсть многих коллег копаться в грязном белье сделали свое дело. Кроме того, раньше было жесткое правило: газета написала — власть обязана откликнуться. У нас же теперь можно написать о ком и о чем угодно, — реакции никакой.

— О чем мы не поговорили?

— О том, как к моим командировкам относится жена.

— Любая жена переживает, когда муж уезжает на войну.

— Когда я уезжаю, Таня переживает, но при этом понимает: это моя жизнь.

— Билет в Иран уже куплен?

— Думаешь, пора? 20 лет назад, когда «холодная война» кончилась, я наивно считал, что мир отныне наполнится любовью и взаимопониманием. Оказалось, наоборот. На наш с тобой век войн и революций, к сожалению, хватит.

***

Из досье «РГ»

Владимир Снегирев. Обозреватель «РГ». Родился 3 июня 1947 г. Окончил Уральский госуниверситет и аспирантуру Академии общественных наук.

«Фронтовой» стаж более 30 лет. Освещал события почти во всех «горячих точках».

В перерывах между командировками успел порулить рядом изданий: еженедельником «Собеседник», газетой «Метро», журналами «Вояж и отдых» и NBJ. Лауреат Премий Союза журналистов СССР и РФ, а также Премии им. Юлиана Семенова «За заслуги в области экстремальной журналистики».

Автор нескольких книг и киносценариев.

________________

От редакции сайта.

Выбор этой статьи для наших читателей не случаен.Настоящих журналистов определяют избираемые темы их репортажей и честная передача читающей аудитории увиденного и прочувствованного.

В.Снегирев