Сбитый с орбиты

20 лет назад первый полет совершил советский шаттл «Буран». Как развалили уникальную космическую программу?

3.04.2014.ab0eced4

Текст: Наталия Ячменникова

От редакции сайта

 Исполнилось 25 лет, как многоразовый космический корабль «Буран» совершил свой первый и последний полет. Предлагаем нашим читателям в день Космонавтики вспомнить об этом уникальном проекте по интервью 6-летней давности (от первого лица).

****

Это стало сенсацией. Впервые в мире советский шаттл приземлился на посадочной полосе в автоматическом режиме. Американские челноки до сих пор садятся только в ручном.

Почему триумфальный старт оказался единственным? Почему была закрыта уникальная программа? Что потеряла страна? Об этом корреспондент «РГ» беседует с академиком РАН Юрием Семеновым, который был генеральным конструктором РКК «Энергия», главным конструктором корабля «Буран».

Наш ответ американцам

Российская газета: Юрий Павлович, правда ли, что «Буран» появился только по политическим соображениям, а конкретных задач под него не было?

Юрий Семенов: Работа началась в середине 1970-х годов. Это был период, когда США заявляли о своем стремлении к широкой милитаризации космоса. На международных симпозиумах по сотрудничеству в космосе, где мы встречались с американскими астронавтами, нам просто било по ушам, когда они заявляли: «Имейте в виду, мы готовим совершенно неожиданное для Советского Союза оружие». Мы знали, что они делают шаттл. Они гордились этим проектом, тем более после программы «Аполлон».

РГ: Говорят, что генеральный конструктор Глушко поначалу, как и многие другие, не поддерживал многоразовую тематику?

Семенов: Не совсем так. Я тогда был у него заместителем и главным конструктором по орбитальным станциям и пилотируемым кораблям. И был, естественно, сторонником именно станций и пилотируемых кораблей. А мой заместитель Константин Петрович Феоктистов прямо говорил: многоразовость — это очередной блеф, которым нас пытаются запугать.

РГ: Кстати, академик Мишин даже называл «Буран» не иначе как «Бурьяном». Почему?

Семенов: Все понимали: многоразовые системы связаны с громадными затратами. Тем более что американцы с шаттлами уже были на финише. Уже тогда запуск одного челнока с учетом полезной загрузки оценивался почти в 800 млн. долларов. А выводить на орбиту, как было объявлено, он мог до 30 тонн. Мы же 20 тонн выводили ракетой «Протон», пуск которой и сегодня по коммерческим ценам стоит около 60 млн. долларов.

РГ: И все-таки вам пришлось заняться «Бураном»?

Семенов: Все изменилось после Совета обороны, на который нас пригласил Дмитрий Федорович Устинов. Там четко прозвучало: США, запустив «Спейс Шаттл», смогут получить решающее военное преимущество в плане нанесения упреждающего ракетно-ядерного удара. После этого совещания меня вызвал министр общего машиностроения Афанасьев: «Знаем твое мнение, но ты будешь главным конструктором по кораблю, а Губанов — по ракете-носителю».

РГ: То есть это был «наш ответ Чемберлену»?

Семенов: С одной стороны, Советский Союз стремился удержать лидирующее положение в космосе, а с другой — обеспечить страховку от всяких неожиданных сюрпризов. Так что создавалась система «Буран» по заданию министерства обороны и Академии наук.

РГ: Многие упрекали конструкторов в том, что корабль «Буран» очень похож на американский шаттл?

Семенов: Внешне похож, как похожи между собой все самолеты. Но в основе отличался принципиально. И схемой, и техническими решениями. Скажем, американский комплекс «Спейс Шаттл» без челнока не может быть использован: маршевые ракетные двигатели, работающие на участке выведения, у него установлены на челноке. Мы же разделили эту схему. Орбитальный корабль «Буран» — лишь часть системы «Энергия-Буран». НПО «Энергия» с кооперацией предприятий под руководством Валентина Петровича Глушко создало мощную универсальную ракету-носитель «Энергия», которая может выводить как корабль, так и любую полезную нагрузку до 100 тонн.

РГ: Ракета «Энергия» получилась одной из самых мощных в мире?

Семенов: Да, это выдающееся творение. Если бы не Валентин Петрович, такой ракеты не было бы. Его решение — создать мощный двигатель РД-170 тягой 740 тонн. На Глушко тогда обрушились: «Это невозможно! Надо разделить четырехкамерный двигатель на четыре отдельных, то есть четвертовать». «А я создам такой двигатель», — был ответ. Эти двигатели и сегодня не имеют равных в мире. После закрытия программы с «Байконура» их было вывезено четырнадцать, уже готовых к использованию. Тринадцать были затем установлены на ракету «Зенит» для «Морского старта».

Один доллар на миллион

РГ: Насколько я знаю, при создании «Бурана» было разработано свыше 600 новейших технологий. Какие из них используются сегодня? Какие остались за бортом?

Семенов: Примерно половина из них была конкурентоспособна на мировом рынке: материалы, станки и устройства, экспериментальные установки, вычислительная и измерительная техника… Но беда в том, что промышленность наша оказалась не готова внедрить все в производство. Начинали использоваться лишь некоторые технологии, по которым были созданы только единичные экспериментальные образцы.

Ведь как тогда рассуждали многие чиновники: зачем заниматься большими технологиями? Проще качать нефть. Мне Виктор Степанович Черномырдин говорил: «Да я тебе скважину сделаю — и даже показал на карте какую — и обеспечу сколько надо денег. Делай!» Он прекрасно понимал значение новых технологий, был нашим сторонником. Но обстоятельства в стране ограничивали его возможности. Именно премьер Черномырдин и вице-президент США Гор подписали первое соглашение о широчайшем сотрудничестве России и Америки в космосе. Откуда и пошли программы «Мир-Шаттл», «Мир-НАСА», а затем и МКС.

РГ: А кто конкретно принял решение о закрытии программы «Буран»?

Семенов: 1992 год. Собирает нас, генеральных конструкторов, в Кремле Ельцин. Заходит, садится: «Первое, что мы делаем: закрываем «Энергию-Буран». Дают мне слово. Выхожу на трибуну: «Это громадный удар по научно-техническому прогрессу России». Меня поддержал академик Владимир Федорович Уткин. Говорю: «Никак не мог понять, кто закрыл лунную программу, никакого документа не было. А вот то, что сейчас услышал, — четко». Борис Николаевич говорит: «Юрий Павлович, вы что здесь кричите?» Отвечаю: «Да не кричу, просто обидно».

Кстати, вскоре нас пригласили выступить в конгрессе США о перспективах развития космической техники. Потом в НПО «Энергия» приехала громадная американская делегация во главе с директором НАСА Трулли и его замом Келлером. Посмотрели, что мы делаем. И предложили контракт на создание корабля-спасателя для орбитальной станции «Фридом», над которой тогда работали американцы. Келлер сходу заявил: «Давайте заключим договор на один миллион долларов». Правда, чуть позже уточнил: «У нас на миллион нет полномочий. Давайте на 999 тысяч и 999 долларов. А один доллар от себя лично я даю».

РГ: И где этот доллар?

Семенов: Он сейчас в нашем музее хранится.

«Буран» против бурана

РГ: А что вы испытали, когда стало ясно: у «Бурана» нет будущего?

Семенов: Эмоции трудно передать. Мы же сделали совершенно уникальный полет. За несколько месяцев до полета Глушко слег с инсультом. Он назначил меня и.о. генконструктора. Еще 2 сентября 1988 года, находясь в больнице, Валентин Петрович говорил: «На пуск «Бурана» обязательно приеду». Увы.

РГ: Очевидцы рассказывают о поразительной точности, с какой сел корабль при сильнейшем ветре.

Семенов: Да, это так. Посадка совпала с ураганом, идущим со стороны Аральского моря: порывы ветра до 20 метров в секунду. Видим: заходящий на посадку корабль «Буран» вдруг сделал разворот. Оказывается, автоматика выбрала оптимальную траекторию! Корабль вышел точно на посадочную полосу и приземлился. Боковое отклонение от осевой линии полосы — всего 3 метра, а продольное — 10! Это была высочайшая точность.

РГ: Но, как ни странно, кто-то даже упрекал, что «Буран» слишком автоматизирован. Дескать, приоритет отдается автомату, а не космонавтам?

Семенов: Были разные мнения. Например, космонавты Игорь Волк и Алексей Леонов хотели управлять кораблем вручную. И они даже написали в ЦК партии, что Глушко и Семенов — технические «аферисты»: то, что они придумали, никогда не может быть. И меня вызывали в ЦК: ты что там делаешь?! Но мы отстояли свою позицию. А после приземления корабля видели бы наших оппонентов! Удивленные глаза и совершенно растерянные лица.

Почему мы делали упор на автомат? Ручное управление на космических кораблях у нас было всегда резервным. И весь последующий опыт подтверждает, что мы выбрали правильный путь. Вмешательство человека нужно только в том случае, если автоматика не справляется.

РГ: Сколько всего кораблей должно было быть?

Семенов: На космодроме готовились два корабля. Один слетал, второй с ракетой находился на подготовке и должен был стыковаться со станцией «Мир». Велось строительство еще трех летных экземпляров.

Корабль, который слетал, потом находился в монтажно-испытательном корпусе на 112-й площадке космодрома. В мае 2002 года в корпусе обрушилась крыша, и он вместе с ракетой был раздавлен. Второй теперь переоборудован и стоит в музее космодрома «Байконур». Третий, пилотируемый и значительно усовершенствованный, был готов процентов на 30-50. Он так и остался на заводе в Тушине. Кроме того, было семь полноразмерных макетов для различных испытаний.

РГ: Они пошли на металлолом?

Семенов: Все это долго находилось в НПО «Энергия» (а затем в РКК «Энергия») на балансе. А потом решили списать. Но списать-то тоже было не просто. Что-то надо было утилизировать, что-то поддерживать, и на все нужны были деньги.

РГ: А что недавно приобрел музей в Германии?

Семенов: Макет для горизонтально-летных испытаний.

РГ: Действительно на «Буране» не было импортных составляющих?

Семенов: Это правда. Все было отечественное.

Задел на завтра

РГ: Что все-таки погубило программу? Игорь Волк говорит, что межведомственные раздоры?

Семенов: Прежде всего — развал Советского Союза. Мы ощущали серьезнейшее недофинансирование. Это отражалось и на станции «Мир» — средства мы получали из госбюджета процентов на 10-30. Никакого межведомственного раздора не было.

РГ: А сколько средств ушло на программу?

Семенов: Около 15 млрд. рублей. Но это с учетом строительства наземной инфраструктуры — стенда для динамических испытаний, ВПП, систем дальнего и ближнего автоматического приведения корабля на посадочную полосу и т.д.

РГ: Говорят, что это была самая дорогостоящая космическая программа?

Семенов: Нет, конечно. Самая выдающаяся — бесспорно. Это вершина достижений отечественной ракетно-космической техники за всю ее историю.

РГ: Сейчас разрабатывается пилотируемая перспективная транспортная система. От «Клипера» уже отказались. Целесообразно ли использовать задел «Бурана»?

Семенов: Что показывает история? Когда в проекте объединяются отрасли разного направления, тогда появляются очень хорошие идеи. Мы объединились с минавиапромом и создали «Буран». Когда объединились с судостроением, появился «Морской старт», совершенно неповторимый проект с большим будущим. То есть новые идеи толкают технику вперед. Думаю, что в корабле нового поколения будет использован задел по «Бурану».

РГ: Но ведь американцы в проекте нового пилотируемого космического корабля отказались от крылатой схемы?

Семенов: Отказались. Они не смогли до конца решить вопросы безопасности полета экипажа шаттла. Мы должны думать о новых шагах вперед, а это новые решения в ракетно-космической технике и пилотируемой космонавтике. Очень важный момент — Россия должна иметь независимый доступ в космос. Мы должны быть полностью самостоятельными. А ведь космодром «Байконур» принадлежит не нам.

РГ: Вы имеете в виду строительство космодрома «Восточный»?

Семенов: Нет. Я против космодрома «Восточный». Убежден: надо использовать на полную катушку «Плесецк», и такая возможность есть.

РГ: Но ведь космодром «Плесецк» нельзя использовать для пилотируемых запусков?

Семенов: Это если идти на старых технологиях и не дооснащать его. Мы же говорим о новом рывке. Именно мы вырастили настоящую космонавтику. Американцы, хоть первыми и высадились на Луну, но опыт длительных космических полетов получили, потому что мы отдали им многие отработанные решения по «Миру».

Нам нужны не облет Луны и не добыча там гелия-3 и даже не полет на Марс. Нам нужно надежно осваивать ближний космос. Но при этом мы должны думать и о создании таких средств, которые позволяли бы безопасно двигаться по так называемым отлетным траекториям к другим планетам и Луне.

РГ: Так вы противник разработки лунной и марсианской программ?

Семенов: Запишите дословно. Считаю, что человек когда-нибудь обязательно будет серьезно осваивать Луну и Марс. Будет создана межпланетная инфраструктура. Сергей Павлович Королев в свое время поставил задачу — построить околоземную орбитальную инфраструктуру. Она сегодня есть. Необходимо создать такие технические средства, которые обеспечат безопасность полета и возвращение экипажа на Землю.

РГ: Одно время пошли разговоры о возрождении «Бурана» для коммерческих полетов. Как вы к этому относитесь?

Семенов: Это ерунда.

РГ: А к проектам различных систем для туристических суборбитальных полетов, которые плодятся и в России, и за рубежом?

Семенов: Это коммерческое шоу. Ничего общего с будущим космонавтики они не имеют.

Если говорить о «Буране», то это не просто подвиг разработчиков, рабочих, военных специалистов. Это еще и символ огромных возможностей нашей страны, которая может сделать все, но порой не знает потом, как распорядиться тем, что она сделала.

14 ноября 2008 года, РГ.

3.04.2014-1606bbf5