Россия у последней черты

100 лет назад Империя накренилась и зашаталась

5.10.2016-Россия-100-l-140515

 

На бескрайних просторах Империи отметили приход Нового, 1916 года.

Как водится, весело, с размахом.

И это несмотря на то, что Россия все глубже увязает в трясине Первой мировой войны.

******

Она идет уже третий год и финала этому кошмару не видно. Каждый день газеты печатают списки убитых офицеров. Нижние чины упоминаются лишь в случае совершения подвига…

Российская экономика испытывает невероятное напряжение. Тем более что в топку войны приходилось бросать все новые и новые средства. Военные расходы от 1655 миллионов рублей в 1914 году достигли 14573 миллионов в 1916 году.

Россияне привыкли к виду оборванных беженцев, слоняющихся по улицам в поисках съестного и выпрашивающих милостыню, стуку костылей инвалидов, очередям в магазинах. Были введены карточки, впрочем, только на некоторые продукты и сахар. И не везде, а лишь в ряде губерний, близких к фронту.

К слову, карточки воцарились в стране уже после падения царского режима. Но не потому, что он был лучше Временного правительства. К лету семнадцатого времени вся промышленность России дышала на ладан. А накренилась, зашаталась Россия еще раньше…

В феврале 1916 года посол Франции Жорж Палеолог побывал в Мариинском театре на балете «Спящая красавица». Красочный спектакль вызвал у дипломата неожиданные ассоциации: «И я сказал себе, что и русская ладья тоже несется по водам, над которыми навис туман. Но я боюсь, что, когда произойдет смена декораций, мы увидим перед собой что-то совсем другое, только не залитый огнями дворец…»

Палеолог пришел к выводу, что «русский исполин опасно болен. Ибо социальный строй России проявляет симптомы грозного расстройства и распада». Ему вторит «Божий человек» — Григорий Распутин, предрекающий России все мыслимые и немыслимые беды. Патриотизм в обществе давно растаял, осталось лишь чувство глубокой досады от бессмысленности происходящего. Обыватели кривятся и плюются, читая обращение Николая Второго: «…я шлю вам привет, мои доблестные воины. Сердцем и мыслями я с вами в боях и окопах, призывая помощь Всевышнего на ваши труды, доблести и мужество… Я вступаю в Новый год с твердою верою в милость Божию, в духовную мощь и непоколебимую твердость и верность всего русского народа и в военную доблесть моих армии и флота…»

И не ведает царь-батюшка, что править страной ему осталось всего год с лишним. И поезд, который увезет его на станцию с символическим названием Дно, уже стоит под парами.

Однако будущие ниспровергатели, бунтари и не думают о революции. Да и не собрались они вместе. Кстати, где они были в шестнадцатом году?

Сталин — в России, его призывают в армию, но из-за травмы руки, полученной в детстве, признают негодным к строевой службе. Троцкий живет в Париже. В сентябре его высылают из Франции, и он отправляется за океан, где намерен обосноваться. Ну а Ленин с Крупской переехали из тихого Берна в столь же спокойный Цюрих. Там они прожили до апреля семнадцатого, когда настанет черед возвращаться в бунтующую Россию…

Благочинная прежде столица стала местом, где творятся ужасные преступления. В Петрограде разбойничают не только лихие люди, но и служивые — солдаты и матросы. Генерал-губернатор Кронштадта адмирал Роберт Вирен писал в Главный морской штаб в сентябре 1916 года: «Крепость — форменный пороховой погреб. Мы судим матросов, уличенных в преступлениях, ссылаем, расстреливаем их, но это не достигает цели. Восемьдесят тысяч под суд не отдашь!»

Как и прежде, истина в вине. Объявленный в 1914 году сухой закон — никакая не помеха возлияниям. Половые в трактирах обращаются к гостям с иронической усмешкой: «Вам какого чайку-с — красного или белого?» Да и в прифронтовой зоне продажа водки разрешена — ею снабжаются солдаты и офицеры.

«В деревнях никакого порядка, — вспоминал офицер А.И. Черняцов, после госпиталя приехавший в свое имение в Орловской губернии. — Везде пьяные морды, везде можно купить самогон. Для того, чтобы раздобыть денег на выпивку, продают все, даже крыши собственных домов… Еще год-два назад можно было спокойно пройти по улицам деревень. Сейчас все резко изменилось: могут запросто раздеть, побить и даже заколоть. И все это — посередь белого дня…»

Да, гонят, гонят — не германцев прочь с русских земель, а самогон — повсюду. Правда, и на передовой же малость просветлело — после Великого отступления 1915 года фронт стабилизовался. Снятый с должности и обвиненный в злоупотреблениях, военный министр Владимир Сухомлинов арестован и посажен в Петропавловскую крепость. Но неужто этот праздный усач, большой любитель удовольствий и хорошеньких женщин был виной отвратительного снабжения, снарядного голода и прочих бед Русской армии? Неведомо, но число снарядов в 1916 году значительно увеличилось. Возросло и количество орудий, пулеметов, винтовок. А силища-то какая! На 1-е февраля 1916 года в действующей армии находилось 80 тысяч 633 офицера, 4 миллиона 587 тысяч нижних чинов, 12 с лишним тысяч врачей. Да еще в запасных частях — более полутора миллиона человек.

Давненько Русская армия не думала о наступлении, а тут — самое время… На заседании Военного совета в апреле 1916 года командующий Юго-Западным фронтом генералАлексей Брусилов, глядя в лицо царю, заявил: «По моему мнению, мы не только можем, но обязаны предпринять наступление, и я лично убежден, что у нас есть шансы на успех». Николай Второй, однако, оптимизма не разделял, опасаясь новых неудач. Смущал его и назойливый, злой шепот царицы-немки…

Однако в конце мая 1916 года передовые части Русской армии устремятся в прорыв, названный историками Брусиловским, и разнесут в клочья австрийский фронт. Тот же Николай возликует: «Наконец-то слово „победа« появилось в официальном сообщении».

Тем временем в столице происходят странные вещи. Весьма пожилого — 76 летнего — председателя Совета министров Ивана Горемыкина, которого западные дипломаты характеризовали как примерного скептика, сменил господин с мрачной немецкой фамилией Штюрмер. Ветер перемен подул из покоев императрицы, которую народ с нарастающей злобой называл германской шпионкой. Главное было, по словам Александры Федоровны, что «он очень ценит Григория (Распутина — В.Б.)… Штюрмер — честный и превосходный…»

И слабовольный царь пошел у жены на поводу, несмотря на хор протестующих голосов. Так, Палеолог считал, что «как личность, он (Штюрмер — В.Б.) ниже среднего уровня. Ума небольшого; мелочен; души низкой; честности подозрительной; никакого государственного опыта и никакого делового размаха. В то же время с хитрецой и умеет льстить». Скажете, мол, Палеолог — иностранец и ему не стоит доверять? Извольте, вот авторитетное мнение русского — бывший премьер Владимир Коковцов называл Штюрмера «бесталанным и пустым человеком».

Но еще большая беда таилась в германофильстве нового премьера — явном и тайном. Однажды посол Северо-Американских Соединенных Штатов — так раньше называли США — в России Дэвид Френсис увидел Штюрмера перед зеркалом. Тот, думая, что находится в одиночестве, подкручивал перед зеркалом усы «а ля Вильгельм Второй». Маленький штрих, но красноречивый!

В Берлине радостно потирали руки. Не только по поводу назначения немца главой русского правительства, но и от предвкушения окончательного поворота в войне. «Мы сделали огромные шаги в направлении полного крушения России, — писал генерал Эрих Людендорф. — Германский солдат полностью убедился в своем неоспоримом превосходстве над русскими». Впрочем, более реалистичный Пауль фон Гинденбург был более осторожен: «Русский медведь, нет сомнения, кровоточит от ран, но он избежал смертельных объятий… Сможет ли он восстановить жизненные силы и осложнить ситуацию для нас снова?»

И русский медведь воспрянул! Это доказал легендарный Брусиловский прорыв. Победа Русской армии была впечатляющей, австро-венгры были разбиты наголову. Но успех мог стать и вовсе грандиозным, если бы не оторванность авангардов, слабость российских железных дорог, не позволившая подтянуть резервы с других фронтов и развить наступление. Германия была вынуждена спасать своего незадачливого союзника…

Между прочим, 1916-й мог стать последним годом Первой мировой. В том случае, если бы сепаратные переговоры представителей слабеющей Германии и испускающей дух России увенчались бы результатом. Это, возможно, могло спасти империю Николая Второго от гибели.

Фантазия красива, но беспочвенна, ибо согласиться на наглые требования немцев означало для России не только потерять престиж великой державы, но и рухнуть лицом в политическую грязь. Германцы настаивали на отторжении русских провинций Курляндии и Эстонии, присоединении Литвы к Восточной Пруссии и даровании независимости Польши. Впрочем, данный статус превращался в формальность, ибо в тайном соглашении говорилось, что политическая ориентация страны должна определяться Германией и Австро-Венгрией…

Русская армия была велика, однако ее надежность оставляла желать лучшего. Свидетельство тому — факт малоизвестный, но красноречивый. Генерал Алексей Куропаткин предложил использовать на Восточном фронте японские (!) войска. Как известно, сей полководец был не раз бит потомками самураев в Русско-японскую войну и относился к ним с большим пиететом. Куропаткин называл их «сильные и упертые части».

Самое любопытное, что эта экзотическая и оскорбительная для русских идея долго носилась в воздухе. В октябре 1916 года она всплыла в разговоре Николая Второго и посла Великобритании Джорджа Бьюкенена. «Япония уже снабдила русскую армию оружием и амуницией, — сказал дипломат, — и в настоящее время как раз возможно, что ее можно было бы побудить послать контингент войск на русский фронт, если бы ей была предложена существенная компенсация». Царь в принципе не возражал, но поинтересовался размерами и формами оплаты легионеров. Японцы не стали мелочиться и попросили взамен северную часть Сахалина. О реакции царя ничего не известно, но японцы на Восточный фронт не прибыли…

В другой беседе с царем Бьюкенен позволил себе дать оценку положения в России, говорил об опасном нарастании германского влияния в высших сферах. Николай Второй насупившись, возражал. Посол отмечал, что монарх, как всегда, был полон иллюзий и не оценивал ситуацию в черных красках. При этом царь обещал противостоять влиянию прогерманских сил. Ему, наверное, можно было верить. Но жене и Распутину — вряд ли…

В канун Первой мировой войны, Николай Второй выступил на выпуске юнкерских училищ. Он был уверен в себе, взор горел оптимизмом. Царь произнес фразу, которую уместно было с горькой усмешкой вспомнить в 1916 году: «Франции надо продержаться две недели, пока Россия не отмобилизуется и «накладет Германии как следует».

Напоследок ещё один исторический факт. В петербургском ресторане «Донон» ужинают политики. Коковцов говорит Палеологу: «Мы движемся к революции». Но ему возражает не француз, а русский предприниматель Николай Путилов: «Вовсе нет. Мы движемся к анархии. Между ними большое различие. Революционеры пытаются что-то перестроить; анархисты думают только о разрушении».

Интересно, что эти господа говорили после того, как прогрохотали пушки крейсера «Аврора»?..

Валерий Бурт

04.10.2016

Источник: Свободная Пресса

Один из развёрнутых  комментариев:

Игорь Ли

Добавлю маленький штришок к правлению Николая Второго.

31.05.2014-250mir3

 

Русская деревня до революции хронически голодала. Здесь не стоит перечислять длиннейший ряд цифр – неурожайные годы. Скажу лишь, что голод был явлением частым и повсеместным.

Есть хороший источник – написанные в эмиграции мемуары А. Н. Наумова, бывшего в 1915–1916 гг. министром земледелия.

Он участвовал в борьбе с «самарским голодом» еще в конце прошлого века, когда «небывалые недороды 1897–1899 гг. повлекли за собой почти повсеместное недоедание, а в ряде районов настоящий голод с его последствиями – цингой и тифом»…

«Что же мне пришлось увидеть? Россия практически не вылезает из состояния голода, то в одной, то в другой губернии, как до войны, так и во время войны».

Схожие воспоминания оставил видный сановник Ламздорф: «От просящих хлеба нет прохода. Окружают всюду толпой. Картина душераздирающая. На почве голода тиф и цинга».

Мало того, министр иностранных дел Гирс «…в ужасе от того, как относятся к бедствию государь и интимный круг императорской семьи».
Царь попросту не верит, что в стране голод! За завтраком, в тесном кругу, «он говорит о голоде почти со смехом». Находит, что раздаваемые пособия только деморализуют народ, вышучивает тех, кто уезжает в губернии, чтобы наладить помощь. Такое отношение к бедствию «разделяется, по-видимому, всей семьей».

Когда общественность сама пыталась организовать хоть какую-то помощь, этому мешали те же сановники. Полковник А. А. фон Вендрих, инспектор министерства путей сообщения и фаворит царя, посланный особоуполномоченным в пострадавшие от голода районы, дезорганизовал грузовое движение из центральных магистралях, загнал в тупик одиннадцать тысяч вагонов с зерном, шесть с половиной миллионов пудов подмокли и стали гнить.

26.09.2016-Николай2-401376_239133566178180

 

Доложили царю. Николай раздраженно отмахнулся: «Не говорите о нем вздора, это достойный офицер. Всяких побирающихся будет много, а таких верных людей, как Вендрих, раз-два и обчелся».
Вендрих по тупости своей просто сгноил отправленный голодающим хлеб. Были примеры и похуже.

Алабин, председатель самарской губернской земской управы, получив крупные взятки от хлеботорговцев, отправил голодающим гнилую муку, а в некоторые районы – зерно с примесью ядовитых семян куколя и других сорняков.

Начались эпидемии, люди гибли от пищевых отравлений. Алабина отдали под суд, но оправдали ввиду его «неумелости»…

Еще один фаворит царя, товарищ министра внутренних дел Гурко, которому было поручено создать резерв зерна, за взятку переуступил свои полномочия иностранцу Лидвалю – а тот вообще сорвал поставки. Наумов, говоря о голоде, особо подчеркивал «неподготовленность административных верхов, их неспособность обеспечить снабжение, учет и размещение по стране имеющих запасов».

Свою лепту вносила и Алиса Гессенская, стараясь отстранить от должности всех мало-мальски крупных государственных деятелей и проталкивая к трону откровенные ничтожества.

«Он смотрел на своих министров как на обыкновенных приказчиков», – вспоминает очевидец. Назначая министром Коковцева, царь спросил прямо: «Надеюсь, вы не будете заслонять меня так, как это делал Столыпин?»
Наглядный пример. Морской министр Бирюлев, прочтя рапорт одного из своих подчиненных, просившего выписать из Франции для подводных лодок некоторое количество свечей зажигания, недрогнувшей рукой вывел резолюцию: «Достаточно будет пары фунтов обычных стеариновых».
Этот человек руководил военно-морским флотом империи…

Но кого интересовали его профессиональные качества, если он отличался собачьей преданностью царственной чете? Самое печальное, что подобное продолжалось и в разгар первой мировой. Когда Николай назначил летом 1915 г. военным министром генерала Поливанова, Алиса буквально задолбала муженька возражениями и в конце концов своего добилась: Поливанов был снят, назначен Шуваев, всю жизнь прослуживший… в интендантстве! Зато верен был, как собака…

В последние два года царствования Николая и премьер-министров фактически назначала императрица. Времена стояли сложнейшие и тяжелейшие, страна откровенно катилась под откос, все разваливалось. Кто же становился избранниками ее величества?

Восьмидесятилетний Горемыкин, пребывавший в откровенном старческом маразме. Штюрмер, личность совершенно бесцветная и не пользовавшаяся никаким авторитетом где бы то ни было. Последним премьером империи стал семидесятилетний князь Голицын, заведовавший ранее благотворительными учреждениями царицы. Когда друзья спросили старичка, зачем он принял столь хлопотливый пост, тот, мечтательно улыбаясь, прошамкал: «Чтобы было одним приятным воспоминанием больше

Что творится со страной и что представляет собой царственная чета, видели все. Причем задолго до Февраля. Безусловно, стоит привести обширные выдержки из дневника профессора Б. В. Никольского. Профессор римского права, он преподавал не только в Юрьевском и Петербургском университетах, но и в элитарном училище правоведения. Не либерал, не демократ, наоборот, один из ярых и активных монархистов и руководителей «Союза русского народа».

«Неверность его ужасна (это Никольский пишет в 1905 г., вскоре после того как побывал на аудиенции у Николая). Он, при всем самообладании и привычке, не делает ни одного спокойного движения, ни одного спокойного жеста… Когда говорит, то выбирает расплывчатые, неточные слова и с большим трудом, нервно запинаясь, как-то выжимая из себя слова всем корпусом, головой, плечами, руками, даже переступая… Точно какая-то непосильная ноша легла на хилого работника, и он неуверенно, шатко ее несет…
…Я думаю, что царя органически нельзя вразумить. Он хуже, чем бездарен! Он – прости меня Боже – полное ничтожество…
…Мне дело ясно. Несчастный вырождающийся царь с его ничтожным, мелким и жалким характером, совершенно глупый и безвольный, не ведая, что творит, губит Россию…
…Конечно, если бы я верил в чудеса, и в возможность вразумить глупого, бездарного, невежественного и жалкого человека, то я предложил бы пожертвовать одним-двумя членами династии, чтобы спасти ее целость и наше отечество. Повесить, например, Алексея и Владимира Александровичей, Ламздорфа и Витте, запретить по закону великим князьям когда-либо занимать ответственные посты… Еще если бы можно было надеться на его самоубийство – это все-таки было бы шансом. Но где ему!
»

Как видим, дела и в самом деле невероятно плохи, если один из идеологов монархизма и «черной сотни» всерьез размышляет наедине с самим собой о том, что неплохо было бы повесить парочку великих князей…

Еще отрывок из дневника еще одного монархиста, консерватора и черносотенца М. О. Меньшикова, написанного уже после революции:
«…не мы, монархисты, изменники ему, а он нам. Можно ли быть верным взаимному обязательству, которое разорвано одной стороной? Можно ли признавать царя и наследника, которые при первом намеке на свержение сами отказываются от трона? Престол есть главный пост государственный, высочайшая стража у главной святыни народной – народного величия… Тот, кто с таким малодушием отказывается от власти, конечно, недостоин ее.
…При жизни Николая II я не чувствовал к нему никакого уважения и нередко ощущал жгучую ненависть за его непостижимо глупые, вытекающие из упрямства и мелкого самодурства решения. Ничтожный был человек в смысле хозяина. Но все-таки жаль несчастного, глубоко несчастного человека: более трагической фигуры „человека не на месте“ я не знаю…»

Закончу двумя мнениями иностранцев. Один из них, британский премьер-министр Ллойд-Джордж, был современником событий. И считал, что Российская империя была «ковчегом, у которого полностью отсутствовали мореходные качества. Весь его остов прогнил, и капитан был не лучше. Капитан годился только для прогулочной яхты в спокойных водах, а штурмана выбирала его жена, отдыхавшая на кушетке в каюте». Николая англичанин характеризовал как «корону без головы».

Другой американский историк, Роберт Мэсси, порой выглядит большим русофилом, чем сами русские. К Николаю он проникнут самым горячим пиететом, но тоже не выдерживает: «В ходе войны народ хотел не революции, а только реформ. Но Александра, побуждаемая Распутиным, страстно протестовала против всякого умаления царской власти. Уступая жене, борясь за спасение самодержавия и отрицая все доводы в пользу ответственного перед народом правительства, Николай сделал революцию и конечный триумф Ленина неизбежными».

Малоизвестный, но крайне многозначительный факт, кажется, не имеющий аналогов в мировой практике: в свое время русская полиция конфисковала тираж книги… «Полное собрание речей императора Николая II за 1894–1906 годы»! Дело в том, что по отдельности выступления и резолюции самодержца на документах еще кое-как смотрелись, но, собранные вместе в большом количестве, выглядели таким тупоумием, производили столь невыгодное впечатление, что их пришлось срочно изымать из обращения.

Легко заметить, что все критические отзывы о Николае сводятся к одному: это был человек не на своем месте. И он был мелок.Николай 2 обладал всей полнотой власти и при желании мог сделать очень много. Но не сделал. Николай II был бездарностью поразительной. Николай, по уму и задаткам с грехом пополам подходивший на роль полковника или начальника департамента, но совершенно не способный мало-мальски толково управлять Россией.

Сохранилось убийственное по сарказму высказывание генерала Драгомирова: «Сидеть на престоле годен, но стоять во главе России не способен». Не менее категоричен известный юрист Кони: «Его взгляд на себя, как на провиденциального помазанника божия, вызывал в нем подчас приливы такой самоуверенности, что ставились им в ничто все советы и предостережения тех немногих честных людей, которые еще обнаруживались в его окружении… Трусость и предательство прошли красной нитью через всю его жизнь, через все его царствование, и в этом, а не в недостатке ума и воли, надо искать некоторые из причин того, чем закончилось для него и то, и другое… Отсутствие сердца и связанное с этим отсутствие чувства собственного достоинства, в результате которого он среди унижений и несчастья всех близко окружающих продолжает влачить свою жалкую жизнь, не сумев погибнуть с честью».

Министр внутренних дел Святополк-Мирский: «Царю нельзя верить, ибо то, что он сегодня одобряет, завтра от этого отказывается». Это было сказано в разговоре с С. Ю. Витте. Тот же Святополк-Мирский считал, что «все приключившиеся несчастья основаны на характере государя».
Министр внутренних дел И. Л. Горемыкин, предшественник Мирского, предупредил, передавая ему дела: «Помните одно: никогда ему не верьте, это самый фальшивый человек, какой есть на свете».
А впрочем, Николай и сам признавался: «Я всегда во всем со всеми соглашаюсь, а потом делаю по-своему».

Генерал А. А. Мосолов, начальник канцелярии министерства двора в 1900–1917 гг.: «Он увольнял лиц, долго при нем служивших, с необычайной легкостью. Достаточно было, чтобы начали клеветать, даже не приводя никаких фактических данных, чтобы он согласился на увольнение такого лица. Царь никогда не стремился сам установить, кто прав, кто виноват, где истина, а где навет… Менее всего склонен был царь защищать кого-нибудь из своих приближенных или устанавливать, вследствие каких мотивов клевета была доведена до его, царя, сведения».
«Убожество мысли и болезненность души» – это слова Дурново.

«Ничтожный, а потому бесчувственный император. Громкие фразы, честность и благородство существуют только напоказ, так сказать, для царских выходов, а внутри души мелкое коварство, ребяческая хитрость, пугливая лживость», – это Витте.

Генерал Врангель (тот самый): «Царь ни точно очерченных пороков, ни ясно определенных качеств не имел. Он был безразличен. Он ничего и никого не любил».Да, Николай женился по страстной любви, в чем и заключается его первое предательство интересов России. Самодержец, кроме огромных, ничем и никем, кроме Бога, не стесненных прав, обладает добровольно возложенными на себя обязанностями. Одна из таких обязанностей – забыть о том, что монарх может, подобно обычному человеку, жениться по любви. Не может. Не имеет права. Брак монарха должен, в первую очередь, преследовать две цели:

а) политические выгоды в дальнейшем;
б) обеспечение здорового потомства.

Это главное. На чувства монарх не имеет права. И случаев, когда это железное правило строго соблюдалось, предостаточно в царствующих домах Европы. Отказ от чувства – это и есть та цена, которую платит монарх за свою самодержавную власть.
Николай женился по любви, и на российском престоле оказалась недалекая истеричка с дипломом доктора философии, со страшной болезнью в генах – гемофилией (несвертываемость крови).

Уже в те времена медики обладали достаточными знаниями о наследственных болезнях, в частности, о том, что гемофилия передается детям мужского пола. Последствия известны. Родился неизлечимо больной наследник. Легко представить, как это повлияло на психическое состояние царственной четы, и без того не блиставшей интеллектом и уравновешенностью. При дворе замаячила череда сменявших друг друга шарлатанов – «магнетизеры», «целители», «святые старцы». В конце концов появился Григорий Распутин (фигура, впрочем, весьма неоднозначная)…

Если бы только у царя хватило ума ни во что не вмешиваться, стоять в сторонке и допустить к рулю людей дельных, толковых, способных провести корабль мимо рифов!
А вот Николай решительно избавлялся от всех выдающихся министров – от Витте, и от многих других. Упоминавшееся выше отсутствие смелости привело к тому, что у царя вошло в обычай отделываться от министров довольно-таки подленьким способом: вызвав того или иного сановника, поговорив о текущих делах, Николай отпускал его, заверяя в своей полной благосклонности, – но в соседней комнате уже лежал подписанный высочайший приказ об отставке, с которым назавтра являлся фельдъегерь (его величество был слишком деликатен и тонок, чтобы объявлять отставку лично…).

https://nstarikov.ru/club/71320