ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЕКАТЕРИНЫ ПЕРВОЙ

28.05.2018-Екатерина-Пётр-img10

 

“При Петре она светила не собственным светом, но заимствованным от великого человека, которого она была спутницей… вьющееся растение достигало  высоты, благодаря  только великану  лесов, около которого обвивалось; великан сражен — и слабое растение разостлалось по земле”.

Соловьев, XVIII, 279.

В “ФИНЛЯНДСКОЙ Газете”, от 25-го апреля (8 мая) 1900 года, в № 49, появилась заметка о “сохранившейся в университетской библиотеке, в Упсале, родословной Екатерины I, супруги Петра Великого”. Эти документы Упсальской библиотеки, переведенные с шведского на русский язык и доставленные нам с правом напечатания (Н. Н. Асмусом), относятся к 1725 году, т. е. году восшествия на престол Екатерины I. В виду интереса, представляемого этими документами, мы считаем нелишним вернуться к старому и уже оставленному вопросу о происхождении первой русской императрицы.

28.05.2018-Петр-Екатерина-A[8]

 

Вопрос этот, как известно, возбудил немало всяких толков и догадок за границей и в самой России.

Возведение в сан русской царицы неродовитой пленницы, самые условия ее плена служили поводом к ропоту в русском народе и к неблагоприятным слухам.

Бессильны были против них все  запрещения, царские указы и розыски Тайной канцелярии и даже угрозы смертной казнью “злодеям, обличенным” в непристойных и противных словах… против персоны ее императорского величества и их величества высокой фамилии.

Строгие, принимаемые меры только усиливали толки и еще более сгущали мрак, окружавший прошлое второй супруги Петра; но тайна была внезапно обнаружена, едва ли не в самый неудобный момент для Екатерины.

В мае 1721 года, после длинного ряда блестящих побед и по окончании трудной, долголетней Северной войны, Петр отправился в Ригу со своей супругой. Она являлась вместе с ним на всех выходах, церемониях, смотрах, празднествах и пирах, окруженная царским великолепием, представлявшим резкий контраст с простотой одежды и всей обстановки Петра. В этот момент наибольшего величия и счастья Екатерины Алексеевны, ко двору неожиданно явилась крепостная крестьянка Христина Сковорощанка, которая “показала”, что она сестра ее величества, и просила свидания.

Неизвестно, какой прием встретила Христина у императрицы, но из писем рижского генерал-губернатора князя Репнина мы знаем только, что “та женка была у ее величества и паки отпущена в свой дом” с пожалованием двадцати червонных. Со следующего 1722 года начинаются поиски родственников императрицы в Лифляндии; но, по-видимому, Петр не имел намерения приблизить их ко двору и не желал огласки. Прежде всех отыскан в деревне Догабен Карл Сковороцкий, брат Христины, но взят “под крепкий караул” и в 1723 году отправлен в Москву к кабинет-секретарю Макарову, и велено было “иметь его под присмотром с детьми”.

Только в 1725 году, при воцарении Екатерины I, французский посланник Кампредон в донесении своему двору от 16 октября сообщает, в виде новости, что “ходят темные слухи о прибытии в русскую столицу с семейством одного из братьев царицы”, и пишет между прочим: «Это, кажется, человек очень низкого происхождения и грубого нрава. Если то, что я слышал, справедливо, то надо думать, что люди, посоветовавшие царице призвать этих родственников в Петербург, не очень-то заботятся о прочности ее правительства».

Но ни это, ни даже последующие, более основательные поводы к неудовольствию не могли поколебать могущества женщины, игравшей такую первенствующую роль в жизни Петра Великого и заслужившей его глубокую привязанность. Обаяние гениальной личности преобразователя было еще всесильно в России; гроб, заключавший останки Петра, накрытый императорской мантией, долго стоял под балдахином, среди Петропавловской церкви, “на нарочно уготованном троне”, напоминая о нем свидетелям его славы и блестящих подвигов. Прошли годы, прежде чем его предали земле.

К тому же Екатерина, провозглашенная императрицей сподвижниками Петра I, не имела никакого основания бояться за прочность своего престола и в данном случае несомненно действовала по собственному усмотрению. Из донесений саксонского резидента Лефорта, конца 1725 года, видно, что Карл Самуилович Сковороцкий с детьми, в первое время по приезде в Петербург, жил инкогнито в доме Монса, а по другим известиям в Сарской мызе. Из его детей только старшая дочь Софья Карловна была тогда взята ко двору и возведена в звание фрейлины .

Вообще, со стороны первой императрицы не видно особенной осторожности в отношении ее родственников или боязни возбудить чье либо неудовольствие, судя по тому, что в начале следующего 1726 года она решилась вызвать из Лифляндии и другого Сковороцкого, Федора (Фридриха), и двух сестер: Христину и Анну, с мужьями и детьми.

Но, так как это были люди “темные” из крепостного состояния, мало пригодные для придворной жизни, то, по приезде в Россию, они были прямо отправлены в Стрельну, уединенную и малонаселенную мызу, заброшенную после смерти Петра, с недостроенным дворцом. Тем не менее, преувеличенные слухи о щедрых подарках императрицы своим родственникам, пожалование им вотчин, переселение Карла Самуиловича с детьми в роскошный, устроенный для него дом (возле Мраморного дворца), возбудили зависть придворных. Беспокойство их еще более увеличилось, когда, по указу 5 января 1727 года, оба брата Сковороцкие с потомством были возведены в графское достоинство и переименованы и графы Скавронские; Меншиков и другие высшие сановники явились лично к Карлу Самуиловичу с поздравлениями.

I.

В настоящее время, на расстоянии многих десятков лет, трудно сказать, почему Екатерина, вызвав в Петербург свою многочисленную лифляндскую родню и осыпая их открыто всякими щедротами, до конца жизни, нигде в своих указах и распоряжениях не упомянула, об этом родстве. Равным образом, в переписке кн. Репнина, с кабинет-секретарем Макаровым о Сковороцких нет ни одного намека на их родство с императрицей; они названы по именам и фамилии, или же встречаются такие выражения: сии люди, муж сей женщины, та женка, известная женская персона с мужем и детьми и пр.

Только в своем духовном завещании Екатерина I, оставляя Скавронским принадлежавшие ей лично “маетности и земли”, для раздела между ними, называет их “ближними сродниками ее собственной фамилии”.Тем не менее, факт родства государыни с крепостными лифляндскими крестьянами был достаточно известен в Петербурге и Москве и на первое время возбудил толки в публике, но мало-помалу потерял для нее всякое значение, уступив место более живым и насущным интересам. Если, по поводу низкого  происхождения императрицы Екатерины, и бывали случаи недовольства в народе, которое проявлялось в подметных письмах и распускаемых слухах, то против этого по прежнему принимались строгие правительственные меры.

Не так легко и просто мог быть решен вопрос о происхождении Екатерины I в ученом мире, в виду ее близости к Петру и его упорного стремления сделать ее соучастницей своей славы и подвигов. Женщина, имевшая такое значение в жизни Петра Великого, не могла остаться вне окружавшего его ореола, не только в России, но и за границей, где преобразовательная деятельность русского царя, громкие победы, борьба с Карлом XII, а также его своеобразная личность, привычки и чудачества обращали общее внимание. Историки и авторы мемуаров и дневников, писавшие о Петре после его смерти и об его второй супруги, более или менее подробно касались вопроса об ее происхождении; и таким образом, в данном направлении, создалась довольно значительная литература на русском и иностранных языках и особенно на немецком.

Однако, несмотря на это, происхождение и детство Екатерины I до сих пор представляют далеко не решенный вопрос. Все сообщенные по этому поводу известия отличаются неполнотой, крайне сбивчивы и противоречивы, что объясняется отсутствием, или, вернее, недостаточностью документов. Обнародование их при жизни Екатерины Алексеевны едва ли было для нее желательно, а тем более для Петра; и поэтому весьма возможным является предположение, высказанное бароном Брюйнингком и другими, что если были какие либо письменные документы, то они намеренно уничтожались. Разговоры на эту тему были запрещены и подвергались преследованию, что заставляло молчать и тех, которые могли бы сообщить верные сведения о происхождении Екатерины I. Иностранцы, жившие в России по несколько лет, как Плейер Перри, Бассевич, Берхгольц и др., в своих дневниках и мемуарах и донесениях также не находили нужным сообщать что либо по этому поводу при жизни Петра.

28.05.2018-Лифляндия-img27

Первые письменные известия о происхождении Екатерины I относятся к году ее воцарения; но уже в это время, вследствие принятых мер, сообщаемые сведения лишены всякого фактического основания и носят характер догадок и предположений.

Так, цесарский посланник Бусси Рабутин, в своем донесении из С.-Петербурга венскому двору от 28-го сентября 1725 года, сообщает, что “Екатерина, незаконнорожденная дочь лифляндского дворянина фон-Алфендаля и его крепостной служанки, родилась в 1683 году, а после смерти матери взята Глюком” и пр… Равным образом в “Генеалогических таблицах” Гюбнера, изд. 1725 года, сказано: “Катерина фон-Алфендель из Лифляндии родилась 24-го февраля 1684 года” (супруга Петра I).

Таким же фантастическим является известие, сообщенное в донесении того же 1725 года, ганноверского резидента Вебера, который долго жил в России и брал уроки у Вурма, учителя детей Глюка (взятого в плен в Мариенбурге вместе с Екатериной), и мог, по-видимому, получить от него точные сведения об ее происхождении. По словам Вебера, Екатерина родилась в деревне Рингене, Дерптского округа, и была незаконной дочерью крепостной девушки и шведского подполковника Розена. Но Вебер, передавая это известие, сам находил его довольно сомнительным, судя по тому, что в своем обширном сочинении — “Das veraenderte Russland”, он нашел нужным сделать такую оговорку: “Сознаюсь, что относительно происхождения Екатерины я не знаю ничего основательного и заслуживающего доверия, потому что сообщаемые известия крайне противоречивы”.

Понятно, что если при жизни Екатерины не было возможности собрать точных сведений в данном направлении, то тем затруднительнее было собирать их лет пятьдесят спустя. Известный историк-географ Бюшинг, живший в Петербурге в начале царствования Екатерины II, “долго и напрасно наводил справки и потерял всякую надежду узнать что-либо верное” о родителях первой русской императрицы. В своих статьях он нигде не упоминает фамилии ее отца и называет его то Самуилом, то Карлом.Другой иностранец, Альбедилль, секретарь шведского посольства при русском дворе, в 1778-1784 гг., заявляет, что “в Петербурге не только было бесполезно, но даже опасно наводить справки о происхождении Екатерины, хотя бы с научной целью”.

При этих условиях открыто было широкое поле для всевозможных вариаций на данную тему. Между прочим было высказано предположение, что Екатерина родилась в Дерпте в 1686 году, и что ее родители — польские крестьяне, переселились в Мариенбург и умерли от чумы, после чего она была взята местным пастором, а затем Глюком. У Вольтера отец Марты (Катерины) — польский дворянин Скавронский, умерший во время польских войн, оставил после себя двух детей: дочь взята Глюком, а сын Карл каким-то крестьянином и впоследствии найден в корчме, где он исполнял должность слуги. Петр Великий, узнав об этом, велел привезти ко двору Карла Скавронского; Екатерина, при виде брата, упала в обморок и проч. Однако. Вольтер, передавая этот романический рассказ, списанный но его словам “с рукописи, посланной царю королем Августом”, добавляет, что не считает его безусловно верным.

Гупель, перечислив различные показания о происхождении Екатерины, со своей стороны сообщает сведения, собранные им в Лифляндии от лиц, знавших Скога и Олоссона (Skogh и Olosson), воспитанников пастора Глюка, живших у него вместе с Екатериной. Хотя лица эти, за давностью лет, не помнили в точности фамилии, но утверждали, что отца Екатерины “не звали Скавронским”, потому что Ског и Олоссон упоминали какую-то другую фамилию. По свидетельству этих двух воспитанников Глюка, Екатерина была сирота, оставшаяся в его доме после смерти родителей, и вела у него все хозяйство. Но. такт, как она отличалась чрезмерной экономией и отпускала порции, не соответствующие их молодому аппетиту, то у них из-за этого происходили ссоры, и Олоссон заявлять ей, что “он не женился бы на ней и в том случае, если бы она была единственная женщина в мире”.

II.

В противоположность этой пестрой веренице всяких гадательных показаний, шведские источники отличаются однообразием, полной определенностью и ссылками на, подлинные свидетельства и документы. Разница, только в подробностях, а в главных чертах одни показания дополняются и подтверждаются другими.

Историк Карла, XII, шведский придворный проповедник Нордберг, взятый в плен под Полтавой в 1709 году и живший около шести лет в России, то в Петербурге, то в Москве, приводит свидетельство одного лифляндца, знавшего отца и мать Катерины, подтверждаемое церковного книгою: “Отец ее был шведский квартирмейстер Эльфсборгского полка Иоганн Рабе. Находясь с полком в Риге, он женился на местной уроженки Елизабете Мориц. По прибытии в Швецию со вторым мужем, Елизабета родила в 1682 году, на бастели Гермундерид, в приходе Тоарпа, дочь Катерину. Через два года Иоган Рабе умер, а жена его с дочерью и новорожденным сыном вернулась в Ригу, где, некоторое время спустя, Катерина поступила в сиротский дом, затем на Ревельское подворье и наконец к мариенбургскому пробсту Глюку”…

Другое известие о происхождении и первых годах жизни второй супруги Петра I заключается в донесении военного комиссара фон-Сета, напечатанном в шведской газете “Tiden” на 1849 г., в № 89. Известие это, в главных чертах вполне сходное с рассказом Нордберга, дополнено некоторыми новыми подробностями; кроме того, Свен Рейнгольдт Рабе назван другим именем и оказывается на два года старше сестры. Здесь сказано: шведский квартирмейстер Иоганн Рабе “привез с собою из Риги жену Елизавету Мориц, с которою прижил в замке Варберг, где находился в гарнизоне, сына. Свена-Рейнгарда и потом на бастели Германдеред дочь Елену-Катерину. Жена через месяц но смерти мужа с обоими детьми удалилась в Ригу: сыну было пять лет, а дочери три года”.

Третье известие представляет мало разницы от первых двух, хотя это не более, как предание, которое Нордберг слышал в России от лифляндцев. По их рассказу, “мать Катерины вышла в Швеции замуж за одного унтер-офицера и по смерти его уехала в Эстляндию; затем во время “великого” голода в 1697 году она удалилась в Лифляндию, где искала хлеба, у дворян и пасторов. Таким образом, пришла она к пробсту  Глюку, который недели две держал ее в своем доме, потом отпустил; Катерину оставил у себя”.

Другой шведский историк, Лагербринг, по вопросу о происхождении Екатерины I ограничивается краткой заметкой: “В России утверждают, что она происходит из польской фамилии Скавронских; в Швеции убеждены, что ее отец носил фамилию Раабе и был квартирмейстер Эльфсборгского полка. Слухи эти вполне известны в Петербурге”.

III.

Шведские историки почему-то не обратили на себя внимания исследователей; и при избытке всяких догадок и предположении вопрос о происхождении первой русской императрицы оставался в том же заколдованном круге не только при ее жизни, но и десятки лет спустя. Разногласие мнений и выводов перешло и в литературу более позднего времени, где оно выразилось еще рельефнее.

Новейшие иностранные исследователи не высказывают никаких новых догадок и, склоняясь в пользу того или другого мнения, не считают вполне достоверным ни одного из них.

Бюлау, тщательно изучивший литературу вопроса, приходит к выводу, что “до сих пор настоящее происхождение Екатерины не доказано в точности”, и считает несомненным только известие, подтверждаемое, всеми источниками, что Екатерина “была сирота, принятая в дом Глюком и воспитанная им в лютеранской вере”.

Затем, упомянув о том, что в первое время после замужества ее звали die Rabin, он не отрицает близкого родства Екатерины с многочисленной семьей Скавронских, хотя не определяет степени этого родства. Кроме того, он обращает особенное внимание на тот факт. что ни в одном из более или менее заслуживающих доверия известий не сказано о братьях и сестрах Екатерины. В некоторых источниках упомянут только один брат (который в шведских источниках назван Свен-Рейнгольд, в остальных — Карл); или же Екатерина является единственной дочерью.

Валишевский в своем последнем сочинении замечает по поводу происхождения Екатерины I, что относительно этого нет “никаких точных сведений.

В истории и в легенде мариенбургская пленница носит разные фамилии, и место ее родины показано различно; более или менее заслуживающие доверия документы и предания противоречат одно другому… и нет ничего верного, а только вероятное”. При этом автор со своей стороны не высказывает никаких предположений, но считает возможным, что “Екатерина была родом из Польши, и что ее братья и сестры Сковороцкие (Скавронские), несомненно, простые крестьяне, быть может, переселились откуда-нибудь в Лифляндию”.

Совсем иное отношение к вопросу о происхождении Екатерины I встречаем мы в русской исторической литературе, а именно: отсутствие каких либо колебаний и сомнений. В противоположность большинству иностранных исследователей, русские историки и ученые считают этот вопрос бесповоротно решенным и на основании донесений Бестужева 1715 года  и доказанного родства Скавронских с Екатериной признают несомненным фактом, что она была дочь лифляндского обывателя (по другим — крестьянина), Самуила Скавронского.

К. Н. Арсеньев в своем исследовании: “Царствование Екатерины I”, пишет о ней: “дочь безвестного выходца литовского, Самуила Скавронского, рожденная в нищете, сирота бесприютная с младенчества, сохраненная в первые годы жизни сердоболием жителей Рингена, прочно потом устроилась в Мариенбурге в доме пастора Глюка”. (Ученые записки второго отд. академии наук, кн. II, вып. I, Спб., 1856, стр. 221).

Щебальский в статье: “Новое предположение о происхождении Екатерины I”, заявляет, что происхождение ее от Скавронских, как бы темны и сбивчивы ни были подробности, должно быть принято за достоверное” (Чтения в Моск. общ. ист. и древн., 1860, кн. II, стр. 77).

Устрялов пишет, что “очевидно Катерина была из семейства лифляндского обывателя Самуила Скавронского. Впоследствии Петр неоднократно напоминал ей в шутку, что она шведская подданная… следовательно, Катерина была из шведской области; оттого очень вероятно известие Вебера, что она родилась в городов Рингене, Дерптского округа” (История царствования Петра Великого, т. IV, ч. 1. Спб., 1863, стр. 139 — 140).

У Соловьева мы встречаем такое известие: “при дворе сестры Петра, царевны Натальи Алексеевны, с 1703 или 1704 года, явилась молодая Екатерина, дочь лифляндского обывателя Самуила Скавронского, находившаяся, как говорят, в услужении у мариенбургского пастора Глюка и попавшаяся с ним вместе в плен к русским при взятии Мариенбурга” (История России, т. XVI, M., 1866, стр. 70).

Костомаров в своей обширной статье: “Екатерина Алексеевна, первая русская императрица”, говорит между прочим: “Из дел государственного архива узнаем только, что Екатерина была дочь крестьянина Скавронского” (“Древняя и новая Россия”, 1877 г., № 2, стр. 130).

По мнению академика Я. К. Грота, донесение Петра Бестужева к Екатерине от 25 июля 1715 года из Риги “весьма положительным образом утверждает, что она была дочь лифляндского обывателя Самуила Скавронского… и что, как бы то ни было, вопрос о происхождении Екатерины можно считать решенным” (статья “Происхождение Екатерины I” в Сборн. отд. русск. яз. и слов. ак. наук, т. XVIII, Спб., 1878, стр. 11).

Феттерлейн, в своей заметке: “По вопросу о происхождении императрицы Екатерины I”, подтверждает мнение академика Грота новыми данными и на основании их высказывает убеждение, что “не подлежит уже сомнению, что родители Екатерины носили фамилию Скавронских или сходную с нею” (“Вестник Европы”, сентябрь, 1896 г., стр. 386).

Затем из приведенных здесь историков и ученых один Устрялов считал необходимым, по поводу происхождения второй супруги Петра, коснуться подробно в числе других и шведских источников, не отвергая и не защищая их. Остальные или вовсе не упоминают о шведских источниках и как бы отказывают им в праве существования, или же презрительно относят к области легендарного вымысла, не придавая значения ни одному из них.

IV.

28.05.2018-Екатерина1-004

 

Таким образом, в русской исторической литературе не только самый факт, но даже предположение о полушведском происхождении Екатерины I по отцу признано чем-то невозможным и несовместимым с ее лифляндским происхождением по матери, которое подтверждается шведскими и всеми другими источниками.

Между тем, существует немало положительных и довольно очевидных доказательств в пользу полушведского происхождения Екатерины, и далеко не все доводы и доказательства,приводимые защитниками исключительно лифляндского происхождения, могут быть приняты безусловно и на веру.

Наиболее горячим и нетерпимым сторонником исключительно лнфляндского происхождения второй супруги Петра Великого является академик Я. К. Грот в своей статье “Происхождение Екатерины I”. Он не выслушивает своих противников, заранее бесповоротно опровергает их доводы и возражения и называет все шведские источники шведским преданием. По его словам, “не было бы, пожалуй, надобности говорить о нем, если бы это предание не держалось до сих пор в Швеции и не возобновлялось от времени до времени и тамошней литературе” (стр. 11-12).

Но, при этом, автор статьи “Происхождение Екатерины I” не обратил внимания, или не нашел нужным упомянуть о том, что так называемое им шведское предание было известно в Петербурге при жизни Екатерины I и с теми же подробностями, что в Швеции. Ганноверский резидент при русском дворе Вебер пишет по поводу появления в Петербурге родственников императрицы в 1727 году: “Прибытие этих чужих людей возбудило всякого рода разговоры; некоторые осмелились рассуждать о происхождении царицы и распространяли неприличные слухи, что ее отец — Иоганн Рабе, квартирмейстер Эльфсборгского полка, а мать — дочь рижского государственного секретаря, и что Иоган Рабе с женой записали в 1682 году рождение своей дочери Катерины в шведском приходе Вара, Эльфсборгского плена. После смерти Рабе, вдова его с ребенком отправилась в Ригу к своим родственникам и также умерла; после этого, пробст Глюк принял Катерину, как сироту, в сиротский дом”.

Вообще, Я. К. Грот не только не придает никакого значения шведскому преданию, но даже берёт на себя объяснение, как могло образоваться такое предание. По его мнению, первым поводом к этому могла быть неизвестность участи, постигшей вдову Габе, по ее возвращении в Лифляндию с дочерью и возникшие по этому случаю догадки; а, с другой стороны толки о происхождении Екатерины Скавронской после ее возвышения. Затем, Я. К. Грот, возражая сторонникам полушведского происхождения Екатерины Г и доказывая несостоятельность их этимологических объяснений фамилии Рабе, высказывает в свою очередь следующую этимологическую догадку: так в объяснение факта, что Екатерину в первое время после ее замужества звали die Rabin , он признает возможным, что “это имя пошло в ход,  вследствие смешения его со словом рабарабыня, которое могло прилагаться к Екатерине не только по ее предполагаемому происхождению из крепостного состояния, но и потому, что она была военнопленной, — пленные тогда признавались рабами” (стр. 17-18).

С таким же недоверием почтенный академик относится и ко всем другим доводам своих противников. Из них он особенно нападает на шведского учителя в городе Фелькенберге (юго-западной Швеции) Кастена Рабе за его попытку доказать шведское происхождение Екатерины I по отцу фактическими данными.

Сведения, собранные Кастеном Рабе, в общих чертах, вполне сходны с данными вышеприведенных шведских источников. Здесь также отцом Екатерины является шведский квартирмейстер Элфсборгского полка Иоанн (Иоган) Рабе; “жена его была Елизавета Мориц, прежде бывшая замужем за секретарем в Риге; она с ним не имела детей; но от второго мужа Рабе (Иоанна) родила сына Свена Рейнгольда и дочь Катерину. Иоанн Рабе умер в 1684 году в Гермундереде и похоронен в семейном склепе в церкви Тоарпа за алтарем; вслед затем вдова его, Елизавета, с двумя малолетними детьми уехала в Лифляндию. Впоследствии сын ее, Свен Рейнгольд Рабе, служил в шведской армии и был убит в Польше, а дочь сделалась супругой императора Петра” и пр.

В подтверждение сообщаемых им известий, Кастен Рабе привел подлинную, засвидетельствованную выписку из протокола судебной книги Осского округа, селения Вебю, за 15 сентября 1758 г., и приложил к ней родословную таблицу всей фамилии Рабе, добытую им у одного пастора.

Тем не менее, Я. К. Грот в данном случае не придает никакого значения и письменным документам: “Что это за документ? — спрашивает он относительно выписки из судебной книги Осского округа. — Сохранившаяся под этим заглавием бумага заключает в себе извлечение из описания рода Рабе, составленного самими лицами этой фамилии… Этот, так называемый, документ, писанный в 1758 году, то есть через тридцать слишком лет по смерти Екатерины I и составленный только по слухам, в сущности не есть даже документ и ничего важного не прибавляет к имеющимся до сих пор сведениям” (стр. 12-13).

БЕЛОЗЕРСКАЯ  Н. А.

22.05.2018

Текст воспроизведен по изданию:

Происхождение Екатерины Первой // Исторический вестник, № 1. 1902

http://historicaldis.ru/blog/43328750007/PROISHOZHDENIE-EKATERINYI-PERVOY