Обретение Родины

Репатриация в СССР после Второй мировой войны

001.02.2020-2ecee8c9528e5c4dbc5f90c1f42828d3

 

65 лет назад (к моменту написания материала – ред.) в СССР началась планомерная работа по возвращению на родину советских граждан, в результате войны оказавшихся в Германии и оккупированных ею странах.

**********

В определённом смысле история послевоенной репатриации – это один из важнейших сюжетов, до сих пор влияющий на понимание и трактовку взаимоотношений человека и родины на всём пространстве Русского мира. Впрочем, здесь можно говорить не только об истории, но и о связанных с нею мифах, поскольку долгие годы по разным, прежде всего идеологическим, причинам репатриация оставалась одним из белых пятен в отечественной историографии.

И даже в наши дни, несмотря на появление основанных на документах публикаций, репатриация зачастую воспринимается исключительно как последовательность насильственных, «репрессивных» действий советских властей (а также правительств ряда западных стран, о чём ниже). Сам же процесс репатриации изображается как нечто среднее между депортациями репрессированных народов и массовыми «посадками» 30-х гг.

001.02.2020-1945-SU

 

Причиной мифологизации стало не столько сознательное искажение фактов либо тенденциозное их толкование в угоду политической конъюнктуре или господствующим в обществе умонастроениям, сколько отсутствие достаточного количества объективной информации, особенно документальных материалов.

Так, многие авторы (в массе своей публицисты), обратившиеся к этой теме ещё на рубеже 80–90-х гг. прошлого века, когда писать про репатриацию наконец-то стало возможно, опирались главным образом на «лагерную прозу» (А. Солженицына, В. Шаламова и других) и на сочинения зарубежных авторов, в том числе эмигрантов, к тому времени опубликованные в нашей стране.

Очевидно, что обе группы «источников» не могут считаться объективными документальными свидетельствами. И бывшие заключённые ГУЛАГа, и мемуаристы-эмигранты пишут главным образом о пережитом либо переносят на бумагу услышанное от других. Кроме того, эти сочинения по вполне объяснимым причинам отличаются значительной тенденциозностью.

Тем не менее и сейчас они нередко воспринимаются едва ли не как истина в последней инстанции. К примеру, рассказ Варлама Шаламова «Последний бой майора Пугачёва» послужил основой для одноимённого художественного фильма, снятого компанией «НТВ-кино» в 2005 году, т. е. к 60-летию Победы, и неофициально рекомендованного к просмотру учащимся средних школ.

Как известно, в рассказе идёт речь о попытке побега из колымского лагеря группы бывших военных во главе с майором Пугачёвым, побывавших в немецком плену и получивших срок по надуманному обвинению в шпионаже. К настоящему времени документально установлено, что прототипом «безвинно» осуждённого майора Пугачёва стал бывший каратель Иван Тонконогов, осуждённый за убийства и пытки советских людей на временно оккупированной территории.

Что касается военнопленных вообще, то они в массе своей попадали не из одного лагеря в другой (из немецкого в советский), но после непродолжительной проверки направлялись в действующую армию, в народное хозяйство и даже в войска НКВД, что подтверждается имеющимися в архивах документами.

Тем не менее образ майора Пугачёва, т. е. военнослужащего, честно исполнявшего свой долг и попавшего в ГУЛАГ только лишь из-за нахождения в немецком плену, продолжает жить своей жизнью в художественной литературе, публицистике и теперь уже в кинематографе, несмотря на хорошо известные и никем пока не опровергнутые факты.

Первые научные публикации, касающиеся репатриации, появились несколько позже публицистических произведений, что характерно практически для всех ранее запретных тем. Всех историков, обращавшихся к данному сюжету, можно условно разделить на «государственников», в целом одобряющих действия советского правительства как обусловленные реальной экономической и политической необходимостью (А. Шевяков, И. Пыхалов), и «правозащитников», концентрирующих внимание на юридических и гуманитарных аспектах проблемы (П. Полян).

Их точка зрения, как несложно заметить, во многом совпадает с мнением части западных и эмигрантских исследователей (Н. Бетелл, Н. Толстой), трактующих тотальную обязательную репатриацию советских граждан как гуманитарное преступление не только советского, но и западных правительств, отказавшихся предоставить политическое убежище людям,  не желавшим возвращаться в СССР.

При этом исследователи, стоящие на «правозащитных» позициях, нередко упускают из вида, а скорее, сознательно не принимают в расчёт многие вполне очевидные обстоятельства. Как известно, соглашение между СССР, США и Великобританией об обязательной репатриации перемещённых лиц было достигнуто на встрече лидеров трёх держав в Ялте в феврале 1945 года.

001.02.2020-5001228

 

 

Тогда, в конце войны, необходимость содействовать возвращению домой всех, кто в годы войны оказался на чужбине, считалась чем-то само собой разумеющимся.

Соответственно, и необходимость репатриации также не подвергалась сомнению. Считалось, что от репатриации будут уклоняться лишь те, кто запятнал себя сотрудничеством с врагом.

А отношение к коллаборационистам и властей, и общественного мнения в странах антигитлеровской коалиции было резко отрицательным. Любая помощь и даже снисхождение к власовцам, квислинговцам, петеновцам и иным предателям едва ли не приравнивались к сотрудничеству с противником. Так что правительства западных стран, традиционно сильно зависящие от общественного мнения, в то время – на завершающем этапе войны и сразу после её окончания – попросту не могли поступить иначе.

Разумеется, Запад не желал нести никакой юридической ответственности за укрывательство у себя бывших карателей и иных коллаборационистов. Этим в том числе можно объяснить выдачу тех, кто, согласно букве достигнутых соглашений, репатриации не подлежал – «старых» эмигрантов и т. н. «западников», т. е. уроженцев областей, до начала Второй мировой не входивших в состав СССР, служивших в добровольческих формированиях Вермахта и СС.

Отношение к советским перемещённым лицам, стремившимся остаться на Западе, стало меняться лишь позже, с началом Холодной войны, когда бывшие противники стали постепенно превращаться в «союзников в борьбе с коммунизмом». Но и тогда западные страны просто физически не могли принять всех потенциальных невозвращенцев.

По мнению некоторых исследователей, в частности В. Н. Земскова, примерно полмиллиона человек, составивших костяк второй эмиграции, это тот максимум, который реально мог адаптироваться в западном мире. Подтверждением тому может служить пребывание в лагерях для перемещённых лиц в Германии, Австрии и других европейских государствах так и не сумевших устроиться в новых странах тысяч бывших советских граждан, а также отказ принять их у себя со стороны правительств даже тех стран, где имелись все возможности для расселения эмигрантов (Канада, Австралия, Аргентина, Бразилия).

Впрочем, масштабы «невозвращенческих» настроений среди советских перемещённых лиц не стоит преувеличивать. По мнению В. Н. Земскова, если бы репатриация была сугубо добровольной, то количество оставшихся на Западе вряд ли превысило бы миллион человек. В реальности, как уже говорилось, их численность была в два раза меньше.Среди не желавших возвращаться в СССР большинство составляли жители Прибалтики, а также Западной Украины и Западной Белоруссии. «Восточники», т. е. жители СССР в границах до 17 сентября 1939 г., наоборот, в массе своей стремились вернуться домой.

В целом же, по мнению Земскова, основывающего свои выводы на данных опросных листов и объяснительных записок самих репатриантов, донесениях осведомителей НКВД в лагерях репатриантов и на многочисленных воспоминаниях, среди советских перемещённых лиц (и «восточников», и «западников») «твёрдых возвращенцев» было не менее 70 %, невозвращенцев – около 5 %, остальные 25 % составляли колеблющиеся, т. е. те, кто в принципе хотел вернуться домой, но опасался репрессий.

Эти цифры нередко ставились под сомнение, но даже прямые оппоненты В. Н. Земскова, в частности К.В. Болдырев, признают, что доля согласных на репатриацию без какого-либо принуждения составила бы от 60 до 75 %, при этом оставшиеся 25–40 % нельзя причислить к бывшим коллаборантам и иным убеждённым невозвращенцам.

Советское правительство, хотя и стремилось к поголовному возвращению всех своих граждан, не ставило перед собой цель ни убедить массы перемещённых лиц в необходимости вернуться на Родину, ни тем более «переловить» всех тех, кто оказался в Европе, чтобы затем поместить их снова за колючую проволоку. Такой задачи просто объективно не существовало. Как уже говорилось, большая часть бывших советских военнопленных, остарбайтеров, заключённых концлагерей сама стремились вернуться в СССР.

001.02.2020-4456-43

 

Советскому правительству необходимо было организовать сбор, учёт перемещённых лиц, рассеянных практически по всей Европе, включая и нейтральные страны, их проверку (в том числе для того, чтобы выявить преступников) и последующую транспортировку этих людей в СССР.

Задача была без преувеличения титанической: к концу войны за пределами Советского Союза находилось примерно 5 млн. человек.

Из них 1,7 млн составляли бывшие военнопленные, остальные – бывшие восточные рабочие и беженцы, добровольно ушедшие вместе с отступающими немцами или же принудительно ими эвакуированные. Более 3 млн. человек находилось на территориях, контролируемых союзниками, и, соответственно, менее 2 млн. – в районах, занятых Красной Армией.

Столь масштабная и сложная, прежде всего технически, задача решалась, естественно, на государственном уровне. 24 августа 1944 г. было принято постановление Государственного комитета обороны «Об организации приёма возвращающихся на родину советских граждан, насильно уведённых немцами, а также по разным причинам оказавшихся за пограничной линией между СССР и Польшей», а двумя днями позже – постановление СНК СССР «О советских военнопленных и насильно уведённых немцами советских гражданах, находящихся на территории Италии и Франции».

4 октября того же года уполномоченным Совнаркома (позже Совмина) СССР по делам репатриации был назначен генерал-полковник Филипп Иванович Голиков. 6 октября было принято постановление о порядке деятельности уполномоченного. 23 октября было образовано Управление уполномоченного по делам репатриации. Представители управления направлялись в действующую армию, точнее, в создаваемые фронтовые и армейские сборно-пересыльные пункты. Кроме СПП, на освобождённых территориях создавались проверочно-фильтрационные пункты и лагеря НКВД.

В задачи персонала данных пунктов и лагерей входили сбор, учёт, первичная проверка и отправка на родину перемещённых лиц. Изначально срок проверки и, соответственно, нахождения в лагерях репатриируемых был определён в 10-15 дней. Но он практически никогда не выдерживался, в том числе из-за большого скопления людей, и в среднем пребывание в проверочно-фильтрационных лагерях и сборно-пересыльных пунктах растягивалось на 1-2 месяца.

Организация пересыльных пунктов и лагерей диктовалась не только необходимостью проверки. Их нужно было снабжать продуктами, одеждой, предметами первой необходимости – все репатриируемые с момента попадания в пересыльный лагерь или на сборный пункт и до прибытия на место жительства получали довольствие по нормам, установленным для личного состава тыловых частей Советской армии, им оказывалась необходимая медицинская помощь.

Очевидно, что сделать это можно было только централизованно. Нужно было предотвратить и бесконтрольное перемещение по Европе огромных масс людей, а также пресечь грабежи, стычки репатриируемых с местными жителями и прочие эксцессы. Короче говоря, «лагерный», т. е. централизованный, характер репатриации был объективной необходимостью. Кстати, точно так же поступали и западные союзники, развернувшие в своих зонах оккупации множество лагерей для перемещённых лиц.

Что касается хода репатриации, то он детально описан многими авторами, в частности упомянутыми выше П. Поляном, В. Земсковым, А. Шевяковым и др. Пересказывать сейчас их работы нет никакого смысла. Отметим лишь, что подавляющее большинство перемещённых лиц – 4 199 448 чел., из них 2 660 013 гражданских и 1 539 475 военнопленных – возвратилось в СССР уже к 1 марта 1946 г.

В следующие годы количество репатриируемых резко пошло на убыль. В 1947–1952 гг. в страну вернулось немногим более 50 тысяч человек. Так что период массовой репатриации фактически завершился в первые полгода после окончания войны. Однако «волнующая эпопея обретения Родины миллионами людей, насильственно лишённых её чужеземными завоевателями», как назвал репатриацию в одной из своих статей В. Н. Земсков, на этом отнюдь не закончилась.

Массовая репатриация в целом завершилась в первые полгода после окончания Великой Отечественной войны. К марту 1946 г. в СССР вернулись 4 199 448 чел. Согласно расхожему мнению, едва ли не все они попали прямиком в ГУЛАГ. Так, Варлам Шаламов в рассказе «Последний бой майора Пугачёва» писал: «… пароход за пароходом шли репатриированные – из Италии, Франции, Германии – прямой дорогой на крайний северо-восток».

Вряд ли стоит объяснять, что никакого прямого сообщения между Европой и «крайним северо-востоком» (т. е. Колымой) не было – ни после войны, ни когда-либо ещё. Зато будет уместным вспомнить популярное в своё время выражение «у нас просто так не сажают». Применительно к репатриантам его следовало бы понимать буквально.

Возвращение наших людей «оттуда», «с той стороны», т. е. своего рода «предрепатриация», началось ещё задолго до того, как наступающие советские войска пересекли государственную границу СССР. В декабре 1941 г. для проверки бывших военнопленных и окруженцев приказом Наркома обороны № 05212 была создана сеть фильтрационных лагерей. С лёгкой руки публицистов их принято считать опять-таки «сенями» или «преддверием» ГУЛАГа.

На самом же деле из 312 594 человек, с конца 1941 по март 1944 года прошедших через фильтрационные лагеря, большая часть – 223 272 человек – была направлена в военкоматы, а затем в войска, 5 716 человек (1,8 %) в оборонную промышленность, 4 337 (1,4 %) – на укомплектование конвойных войск НКВД (!), 1 529 человек – в госпитали и 1 799 заключённых умерли непосредственно в фильтрационных лагерях (эта цифра вызывает даже некоторое удивление, если учесть ужасающие условиях в немецком плену). Арестовано было 11 823 чел., ещё 8 255 отправились в штрафные батальоны. Таким образом, всего в категорию репрессированных попадают 19 538 чел., или 6,2 %. Ещё 56 403 чел. к тому моменту (к марту 1944 г.) не прошли проверку и оставались в фильтрационных лагерях.

Конечно, для многих солдат и офицеров Красной армии, честно исполнявших свой долг и оказавшихся в плену, окружении, отставших от своих частей из-за, как принято говорить, обстоятельств непреодолимой силы, сама по себе проверка в фильтрационных лагерях представлялась оскорбительной. И в то же время очевидно, что без неё в условиях войны никак нельзя было обойтись. Впрочем, в конце войны советское командование сочло возможным значительно упростить процедуру проверки: освобождённые военнопленные и гражданские лица призывного возраста, минуя фильтрационные лагеря, сразу же направлялись в запасные части РККА и «проверялись» уже там.

В целом до конца войны различного рода репрессиям подверглись около 8 % бывших военнопленных, включая тех, кто к марту 1944 г. ещё не прошёл проверку и оставался в лагерях. С учётом военнопленных, освобождённых уже после войны, доля подвергшихся репрессиям возрастает до 14,69 % (226 127 чел).

Объяснить это можно тем, что многие коллаборанты из числа военнопленных старались как можно дольше оттянуть момент встречи с советскими войсками и эвакуировались на Запад вместе с отступающими немцами. Остальные 85 % бывших военнопленных, или 1 313 348 человек, были направлены к месту жительства, зачислены в армию, рабочие батальоны, временно оставались на сборно-пересыльных пунктах или же использовались там на работах.

Что касается репатриированных гражданских лиц, то среди них процент подвергшихся репрессиям, или «переданных в распоряжение НКВД», как писали тогда в официальных документах, был на порядок меньше – 1,76 % (46 740 человек). Из остальных 2 146 126 были направлены к месту жительства, 141 962 – призваны в армию, 263647 – зачислены в рабочие батальоны, 61 538 – оставались на сборных пунктах.

О рабочих батальонах следует сказать особо. Они во многом напоминали позднесоветские стройбаты и, возможно, поэтому приобрели среди пишущих на исторические темы журналистов и части исследователей соответствующую репутацию. Батальоны эти были образованы Постановлением ГКО от 18 августа 1945 г., т. е. когда война уже закончилась и стране были нужны рабочие, а не солдаты. Менее чем через год, 12 июля 1946 г., рабочие батальоны были расформированы, а их личный состав зачислен в «постоянные кадры промышленности».

30 сентября того же года на бывших «раббатовцев» были распространены все положения трудового законодательства, права и льготы «обычных» работников соответствующих предприятий, включая оборонные. Единственное, эти люди не могли произвольно сменить место работы, хотя и это ограничение было окончательно снято к 1948 г.

Непродолжительная история рабочих батальонов – показательный пример общего отношения советской власти к трудовому использованию репатриантов. Безусловно, восстанавливающемуся народному хозяйству страны требовалось большое количество рабочих рук, и правительство стремилось их привлечь, по максимуму используя все возможные источники. В то же время советское руководство вовсе не ставило перед собой задачи загнать всех, кого только возможно, за колючую проволоку трудовых лагерей. Это вынуждены признать и исследователи, придерживающиеся либеральных политических взглядов и расценивающие обязательную поголовную репатриацию как «гуманитарное преступление» советских (и отчасти западных) властей.

Так, П. М. Полян в своём капитальном труде с «говорящим» названием «Жертвы двух диктатур. Жизнь, труд, унижение и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине» называет уполномоченного СНК (затем Совмина) СССР по делам репатриации «советским Фрицем Заукелем или, точнее, как бы Анти-Заукелем». Впрочем, сам он тут же оговаривается, что трудоиспользование репатриантов в прерогативы ведомства Голикова не входило, а сам он вовсе не стремился взять на себя соответствующие полномочия.

Что касается «переданных в распоряжение НКВД», то к ним, согласно инструкциям, относились: руководство полиции, «народной стражи», «самообороны»; командный состав «добровольческих формирований»; рядовые полицейские и «добровольцы», принимавшие участие в карательных акциях; бывшие военнослужащие Красной армии, добровольно перешедшие на сторону врага; сотрудники гестапо, разведки и других подобных органов; бургомистры и сельские старосты, активно сотрудничавшие с оккупантами. Всего по состоянию на 1 марта 1946 г. подобный контингент насчитывал 272 867 чел. Все они, согласно инструкциям, подлежали аресту и суду.

Однако далеко не все оказались в итоге за колючей проволокой. Так, несмотря на то, что за сдачу в плен предусматривалось привлечение к уголовной ответственности, на практике оно применялось крайне редко и было отменено постановлением Президиума Верховного совета СССР от 7 июля 1945 г. «Об амнистии в связи с победой над гитлеровской Германией».

Рядовым бойцам полицейских батальонов и «добровольческих» формирований заключение было заменено отправкой на спецпоселение сроком на 6 лет. Всего в 1946–1947 гг. на спецпоселение поступило 148 079 чел. На 1 января 1953 г. их оставалось 56 746 чел., остальные были освобождены по отбытии срока. Последние остававшиеся на спецпоселении коллаборанты («власовцы») получили свободу по «аденауэровской» амнистии (Указ Президиума Верховного совета СССР от 17 сентября 1955 г.). Кроме того, тогда же из лагерей были досрочно освобождены 56 910 человек, среди которых было немало бывших активных коллаборантов, в первую очередь офицеров «добровольческих» и полицейских формирований.

Итак, масштаб репрессий в отношении репатриантов был, вопреки расхожему мнению, относительно небольшим. В общей сложности наказаниям разной степени тяжести подверглись (по состоянию на март 1946 г.) 6,5 % от общего числа возвратившихся. В то же время неверно и, более того, нелепо думать, что остальные – ни в чём не виновные – репатрианты сталкивались лишь с благожелательным отношением к себе со стороны советской администрации, а само возвращение проходило гладко и без эксцессов.

Собственно эксцессы начались сразу же после освобождения первых лагерей для военнопленных и остарбайтеров. В некоторых случаях «остовцы» становились жертвами грабежей вместе с немецким гражданским населением. Куда больше было случаев «сексуального домогательства» или изнасилований женщин-остовок. Многие из этих и им подобных инцидентов происходили, когда и освободители, и освобождаемые находились, говоря протокольным языком, в нетрезвом состоянии.

Также нередкими были случаи произвола со стороны отдельных представителей советского командования или военной администрации. Некоторые из них считали, что лучше «перебдеть, чем недобдеть», и наказать невиновных. Другие же пускали порученное им дело на самотёк, не пытаясь предотвратить неизбежные эксцессы, равно как и организовать нормальное снабжение репатриантов и доставку их домой.

Отношение советских властей к репатриируемым несколько раз менялось – как в лучшую, так и в худшую сторону. Изначально, осенью 1944 г., в Управлении уполномоченного по репатриации и в других «причастных» ведомствах опасались, что значительная часть военнопленных и остовцев не захочет после войны вернуться в СССР. Впоследствии эти опасения не подтвердились. Более того, как выяснилось, в частности из опросов самих освобождённых пленных и остовцев, многие из них опасались, что им не разрешат вернуться домой.

001.02.2020-original (1)

 

В целом же общение (в широком смысле) с репатриантами показало, что их мировоззрение и политические настроения, несмотря на довольно длительное пребывание за рубежом, не претерпели значительных изменений.

Так, в докладе командования войск НКВД по охране тыла при Центральной группе советских войск от 26 октября 1945 г. говорилось: «Политнастроение репатриируемых советских граждан в подавляющем большинстве здоровое, характеризуется огромным желанием скорее приехать домой – в СССР. Проявлялся повсеместно значительный интерес и желание узнать, что нового в жизни в СССР, скорее принять участие в работе по ликвидации разрушений, вызванных войной, и укреплению экономики Советского государства».

Позже, начиная примерно со второй половины 1946 г., когда большая часть просоветски настроенных бывших остарбайтеров и военнопленных уже вернулась домой, отношение советских властей к оставшимся репатриантам вновь изменилось в сторону больших настороженности и недоверия, в значительной степени обоснованных, поскольку среди «поздних» репатриантов было немало убеждённых невозвращенцев, в т. ч. бывших коллаборантов. Безусловно, на отношении к ним сказались начавшаяся холодная война и развернувшиеся в СССР кампании против «безродных космополитов» и «низкопоклонства перед Западом».

Впрочем, подобные колебания не сильно отражались на «генеральной линии» советского руководства. За всеми репатриантами, не подвергшимся лишению свободы или ссылке, сохранялись все гражданские права, на них распространялось трудовое законодательство, социальное страхование и т. д. Другое дело, что часто случались «перегибы», особенно «в глубинке», где местное начальство, стремясь к большей бдительности или обычной перестраховке, нередко действовало вопреки указаниям из центра.

В конце концов соответствующими вопросами был вынужден заняться ЦК ВКП(б), 4 августа 1945 г. принявший специальное постановление «Об организации политико-просветительной работы с репатриированными советскими гражданами», в котором говорилось: «Отдельные партийные и советские работники стали на путь огульного недоверия к репатриируемым советским гражданам. Надо помнить, что возвратившиеся советские граждане вновь обрели все права советских граждан и должны быть привлечены к активному участию в трудовой и общественно-политической жизни».

Вмешательство центра позволило смягчить ситуацию на местах, но не привело к кардинальным изменениям к лучшему. Впрочем, многие факты дискриминации бывших репатриантов объяснялись не «злым умыслом» местного начальства, а сбоями в работе бюрократической машины. Точно также как, например, при предоставлении льгот и пособий различным категориям граждан в последующие годы.

В целом же репатрианты, хоть и избежали в массе своей масштабных репрессий, в морально психологическом плане испытывали значительный дискомфорт.Причём в равной степени как в годы правления И. В. Сталина, так и в последующие времена, когда все наложенные на них ограничения правового характера были сняты.

23.10.2009

https://russkiymir.ru/publications/85334/

https://russkiymir.ru/publications/85345/