История не сапоги всмятку: «Фике Великая»

История не сапоги всмятку: «Фике Великая»

 

 

От редакции сайта. Мы назвали эту статью таким образом не потому, что сообщаемая в ней информация была больше известна современникам, нежели их потомкам.

В наши времена к Истории государства российского  по-прежнему отношение неоднозначное, а потому и фальсификации её продолжаются.

                       Фике Великая

250 лет назад, отправив мужа на тот свет, Екатерина стала правительницей России — на 34 года

Игорь Вирабов


В 1793 году у Клушина произвели обыск. Клушин, бывший мелкий чиновник, бедный дворянин, сдружился с баснописцем Крыловым, пописывал комедии и слабые надежды подавал. Искали у него сомнительную поэму «Горлицы», не нашли — «вольнодумец» Клушин вовремя ее «изодрал». И литература не пострадала, и Клушин спасся.Раз так — Клушин радостно настрочил Екатерине II лично: а может, и за границу учиться пошлете? Послали: дали Клушину денег, сколько просил, — езжай, авось, поумнеешь.

Неблагодарный Клушин хмыкнул, съязвил: «Когда Екатерине можно Проникнуть внутренность людей, Увидь то, что в в душе моей», — и был таков.

Но добрался Клушин лишь до Ревеля (Таллина): деньги как-то сами собой пропились-проигрались-профукались. С учебой не вышло — но Клушин не промах, ловко женился на ревельской баронессе Марии-Елене и махнул с ней к брату в Орел… Чем же кончился сей клушинский кунштюк? Про деньги казенные никто и не вспомнил: из казны и побольше в никуда утекало. Зато Клушин прокашлялся и стал цензором, и весь остаток жизни ловил чужие вольномыслия, притом, успешно. Как-то так сложилось.

К чему здесь эта ридикюльная история? А к тому, что она выпуклая и характерная. Ну что нам Клушин — таких клушиных в жизни пруд пруди. Вчера вольтерьянец — завтра консерватор. Тут сам обмишурился — там другого объегорил. Помечтал — остепенился. Клушины маленькие, что с них взять. Тут вон целые страны, тут люди вон какие большие выделывают кульбиты покруче! Целый век — восемнадцатый — был веком немыслимых взлетов-поворотов-переломов. Циники оказывались наивными, просветители коварными. Предательства свои смывали с рук легко, иллюзии стряхивали, как пудру с париков.
Век философский, галантный, кровавый и веселый — и надо всем этим безумием тридцать четыре года, с 1762 по 1796, старела красотка, начинавшая когда-то с мыслей вольтерьянских, — и пришедшая к тому, что общему благу от вольтерьянства только вред.

Одно из ярких ее воспоминаний: на маскараде у свекрови, императрицы Елизаветы, танцуя полонез, она упала и очутилась под юбкой у переодетого в платье камер-юнкера. И восторги будущей Фелицы вдруг аукнулись в строчках поэта-хулигана Баркова — «Зефир прохладный начал дуть под юбки бабам и девицам»… Атмосфера века — Ломоносов с Барковым, Державин с Крыловым шинковались вперемешку.

Красотку в детстве звали по-свойски принцессой Фике. В 14 лет София Фредерика Августа Ангальт Цербстская приехала в Россию, где ее познакомили с будущим мужем. Потом он станет императором Петром III, потом она его зверски прикончит (с помощью крепких гвардейцев, конечно). Прожив в России 18 лет, она сама стала императрицей — Екатериной II. Или Екатериной Великой.

История не сапоги всмятку: «Фике Великая»Начинала Екатерина с пяти пунктов правления (важных для устройства всеобщего блага) — а годы спустя признала, что главнее все же три латинских «с»: «обстоятельства, конъюнктуры и их сопряжения» (circonstances, conjectures et conjonctures). Так жизнь складывается: хочешь, как лучше — получается, как получается. У Екатерины, надо признать, получалось отменно: холодность и пылкость она дозировала, ловко выруливая всей страной из немыслимых ситуаций. Но по сей день нетрудно наткнуться на историков, озабоченных подсчетом: а насколько все же — великая? Справедливо ли историей поставлены оценки? Ответы у каждого свои.

Первая странность — про мужа Екатерины. Все, что известно про Петра III, главным образом, — с ее слов. Их остальные, как сговорились, лишь перепевают. Из россыпи анекдотов следует, что Петр был глуп, много пил, играл в солдатиков, не любил русский народ, а любил лишь голштинских гвардейцев. Может, конечно, так и было. Но…

Вот загадка: из первого манифеста Петра («О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству») Екатерина потом почти слово в слово составит свою «Грамоту на права, вольности и преимущества…». Указ Петра о секуляризации (изъятии, проще говоря) церковных и монастырских земель — Екатерина, выждав пару лет и осмотревшись, выполняет всеми силами. И внешнеполитический курс Петра — в сторону Пруссии — Екатерина старательно продолжает… Кое-что проясняет ее соратница Дашкова: Петр, мол, сам виноват, подталкивал к перевороту своей нелюбовью к элите (а это посерьезней нелюбви к народу). Не очень гибок — это ясно. Но — совершенный идиот? Это вряд ли…

Был, правда, нюанс, которого не обходит ни один историк, — но он скорее из области психологии и физиологии семейных отношений. Кто ж не слышал про то, насколько эта область была Екатерине важна? Бог с ними, с пересудами и сплетнями, но факт — что уязвленная Екатерина вдруг кинулась с какого-то момента мериться с Петром числом фаворитов-фавориток. И остановиться уже не могла до конца жизни — и отношения эти ее интересны как раз тем, что реально отражались на ходе истории. Их просто трудно зачастую обойти — вертикаль власти у Екатерины (не у нее первой, кстати) держалась на фаворитах, становившихся фигурами значительнейшими в политической, экономической, всякой жизни страны.

Все переплеталось, прямо или косвенно, державные страсти часто вытекали из страстей альковных: фавориты получали чины, состояния, возглавляли войска и влияли на судьбы народов. Екатерина держала спину прямо — но по сути, при неимоверном количестве мужчин, оставалась одинокой и по-бабьи несчастливой. Вчитаешься в калейдоскоп воспоминаний современников — ее прям даже жаль. Фавориты извлекали выгоды и отваливались. А она… Какая-то фраза вдруг, не напыщенная, а человечная (от старого знакомца, вернувшегося из Европы): «Как вы похорошели!» — и она, оказыватся, счастлива. Трогательно, согласитесь, — хотя упаси боже увидеть в ней такую понятную простушку. Она была тоньше, сложнее, хитроумней и изворотливей, чем можно вдруг подумать. А иначе — не просидела бы столько на троне. Иначе — не считались бы с ней и с ее империей так, как ни с кем в Европе.

Сантименты сантиментами, а Екатерина всегда знала, что делает и чего ради. Переписывалась с Дидро и Вольтером — это правда. Но польза от этого была очевидна: слава о ее просвещенности ползла неумолимо. Концептуальный ее «Наказ», зевая, слушали депутаты Уложенного собрания. Толку от депутатов оказалось мало, работы над законами никакой. Обсуждали, как правильней называть Екатерину: Великой? Премудрой? Матерью Отечества? Она в бешенстве: ну вас же посадили тут «составлять законы, а не заниматься моей анатомией»! Бесполезно — собрание и распустили в итоге. Зато! Зато во Франции ее «Наказ» запрещали! Она — запрещенный автор! На нее с надеждой смотрит просвещенный мир!

Мир, правда, и тогда был лукав, не всегда говорит, что думает, — но и Екатерина не лыком шита.

Сколько стоили госказнее ее фавориты

Вот траты императрицы (без учета других доходов) лишь на десяток из множества ее «любимцев» — по подсчетам историка Валишевского. Для наглядности — в начале ее царствования доходы госказны исчислялись 16 миллионами, она попыталась немного навести порядок — тут же оказалось 28 миллионов…

1. Потемкин — 50 миллионов.
2. Все братья Орловы — 17 миллионов.
3. Ланской — 7 млн 260 тысяч.
4. Братья Зубовы — 3,5 миллиона.
5. Зорин — 1млн 420 тыс.
6. Завадовский — 1 млн 380 тыс.
7. Васильчиков — 1 млн 100 тыс.
8. Корсаков — 920 тысяч.
9. Мамонов — 880 тысяч.
10. Ермолов — 550 тысяч.

Почему все же Екатерине не удалось многое, почему оказалось просто несбыточным? Прежде всего — хронология времен ее царствования просто чудовищна. То повальная чума, то эпидемия оспы, все это с бунтами и резней. Архиепископа, запретившего во время эпидемии целовать чудотворную икону, толпа растерзала зверски — и это в Москве. Она берет «гуманизмом» — наказывает немногих, зато организует раздачу продовольствия и срочно разворачивает сеть лечебниц… Но следом — один за другим — страшное количество самозванцев и заговорщиков — тень Петра III преследует ее беспрерывно. Одного «Петра III» в Черногории даже назначили правителем (через семь лет его зарезал неизвестный). Апофеоз — Пугачев, развязавший просто жуткую гражданскую войну. Все это параллельно с внешними войнами — то с турками, то с кем-то еще. Одного «гуманизма» тут явно нехватало: Пугачеву голову с плеч, среди турков ради необходимого мира она советует найти правильных людей и подкупить.

Тайная канцелярия ее работает вовсю, в Европе русских шпионов не меньше, чем в России французских, английских или прусских. Известны явные успехи Екатерины на внешнеполитическом фронте — Крым, Грузия, Калмыкия, раздел совместно с союзниками Речи Посполитой. Но при этом… На кого всерьез опереться в своем государстве — ради преобразований, ради вольтерьянского «блага народа», не очень-то ясно.

Элиты? Еще великой княгиней она насмотрелась: внешнеполитический курс страны легко меняется — скажем, когда вице-канцлеру Воронцову Людовик XV дарит мебельный гарнитур маркизы де Помпадур. Или Панин ищет во Франции рынки сбыта своей табачной продукции… Став императрицей, она столкнулась как-то с махинациями банкира Сутерланда, — оказалось, в растратах виновны все высшие сановники, фавориты и сын Екатерины Павел Петрович… Дело быстро замяли, за жуликов и воров заплатила та же госказна. Банкир, правда, повесился. Но это бывает.

Вышел сановник в отставку, наворовался — уезжает чаще всего в Европу: это и тогда так было. У них от этой России и тогда была изжога. На кого ей было тут опереться — если предположить, что ее это заботило всерьез?

И нравы дворянства пожиже были оригинальны. Современники вспоминают, на многих дорогах натурально разбойничали как раз дворянские банды (среди таковых был, кстати, и один предок поэта Тютчева). С теми же, кто пообразованней и поприличней, — другая беда: они вдруг помешались на обществах «франкмасонов». Отсюда пошло, кстати, у нас словечко «фармазоны». В Пруссии арестовали главу Общества иллюминатов — а у того программа повсеместных госпереворотов путем изменения общественных настроений. Прусский король в ужасе предупреждает коллег. В Швеции убивают короля. Во Франции революция. Бульон закипает, Екатерина, поначалу хихикавшая — что за дураки, мол, эти масоны (даже комедии про них сама писала), — теперь вдруг озадачилась всерьез.

А тут еще Радищев с «Путешествием из Петербурга в Москву» — намекает ей на того самого Мармонтеля, чей роман «Велизарий» она использовала по молодости в своем мечтательном «Наказе». Теперь она говорит: это, мол, он нахватался французской заразы. Радищева посадили.

А тут еще Новиков, которым ее попрекают по сей день. Когда-то он помогал участникам переворота прикончить Петра. Потом Екатерина даже помогала ему — а он вдруг возглавил российских масонов и написал аж шесть рассказиков про «старую похотливую женщину», которой все кажется, что «молодые по-прежнему ею пленяются». С чего бы вдруг? Как раз в день, когда Екатерине пришло сообщение о французе, прибывшем с целью покушения, она распорядилась Новикова арестовать. Главное, что беспокоило ее и чего Новиков не отрицал, — в тайные ложи он привлек и наследника, Павла Петровича. С чего бы вдруг? Разговоры о «масонских заговорах» мне часто кажутся безумными — но тут и авторитетные историки, среди них Тихонравов, Эйдельман, уверяют, что заговор-то явно назревал и Екатерина это чувствовала. Так что «нервозность» ее можно понять.

Это она еще не знала, как драгоценный Вольтер радостно писал другим своим адресатам о «семенах будущей революции»: «Вот будет славное крошево!» Впрочем, и не читая этого, на Вольтера она уже полагаться не думала — к концу своего века.

Внука Александра она мечтала посадить на трон, оттеснив не любившего ее Павла. Но и Александр ей врал, как врал и отцу, которого потом в свою очередь укокошил (руками гвардейцев, конечно).

Она была в зените славы. И без единой надежной опоры. «Надо бы послать всех к черту», — пишет она, когда не удаются попытки спасти Людовика XVI с Марией-Антуанеттой. А может, и не только по этому поводу.

Эпитеты для возлюбленного потемкина

Н. Эйдельман выписал из 419 писем и записок Екатерины — как она называла любимчика, с которым — некоторые уверяют — даже обвенчалась:

История не сапоги всмятку: «Фике Великая»Миленка, Голубчик, Сердце мое, Милуша, Красавец мой, Гришенок, Батя, Батинка, Душа милая, Милой дружочек, Князюшка, Гришатка, Миленкая милюшинка, Князинка батюшка, Душенок мой, Мой дорогой друг и супруг, Мамурка, Генерал, Шалун, Милуша милая Гришифишичка, Драгия сладкия губки, Мой золотой фазан, Душа моя милая, бесценная и беспримерная, Незакатное солнце и др.

Державин, уставший от мишуры вокруг «богоподобной царевны Киргиз-Кайсацкия орды», теперь вздыхал: «Души моей покою Желаю только я». Немного погодя Пушкин напишет, как «все было продажно. Развратная государыня развратила свое государство». Пушкину видней. Но… с расстояния в два с лишним века Екатерина и ее время все же гипнотизирует необыкновенно. И витиеватыми «Рымникскими», «Таврическими», «Задунайскими» титулами полководцев. И застрявшими в сознании потомков и в языке Салтычихами, архаровцами, потемкинскими деревнями. И этой особой густой атмосферой, из которой по сей день рождаются мифы…

… Про тайну русской «мадам Корф» — по паспорту которой пыталась бежать от гильотины Мария-Антуанетта (и про то, кстати, как потом все архивы Бастилии вывез в Петербург российский дипломат).
… Про графа Резанова (которого приметила когда-то Екатерина) с американской возлюбленной Кончитой.
… Про легенду о тайной встрече Екатерины с Вольтером, ставшую сюжетом для Аксенова в его «Вольтерьянцах и вольтерьянках».

Что ни говори, мелкие времена не родят такие яркие мифы. А где мифы великие — там императрица под стать. И до нее, и после — кругом те же ненасытные казнокрады, те же говорливые «вольтерьянцы», те же Клушины, та же «чернь» (от которой теперь скорее хотят «освободиться»). Та же страна, полюбившаяся принцессе Фике — где стояло, там все и стоит. Что тут скажешь? Так выпьем же за то, чтоб и впредь все стояло.

Опубликовано в РГ 20 сентября 2012 г.